| |
I
… Осенью сорок первого года на подступах к занятому немцами Ржеву кипели кровавые, беспрерывные бои. Гибло много русских солдат и офицеров, не меньше - и фашистов. И не было участка всхолмлённой лесистой местности, который поочередно не переходил бы из рук в руки. Гитлер, опьянённый внезапным нападением на Советский Союз, рвался к древнему Торжку - захватить город любой ценой, тем самым открыть путь для быстрого броска на Москву.
Фюрер из логова в Берлине не мог видеть, как его отборные полки получали удар за ударом от Красной армии и неизменно откатывались назад, устилая трупами поля вокруг деревень и сёл. Им, не смотря на превосходство в силе и боевых средствах, никак не удавалось продвинуться к Торжку даже на километр.
Линия фронта совпала в 41-м году с руслом Речайны – не широкой, чистой и красивой речки с песчаными отмелями. По её течению на одной стороне стояли фашисты, на другой - левой, стояла наша армия. Так позже и говорили: «За рекой - немцы, а тут – русские…». Станцию Пожитово и деревню с тем же названием, к счастью, враги не захватили.
Уже в наше время за речкой, на откосе в сторону бывшего райцентра Высокое, установили Памятный Знак: «Здесь был остановлен враг. Рубеж обороны!»
В том краю - исток моего детства.
***
… Тоска о ранней поре, или что-то похожее на тоску, истомила, извела. Сколько откладывать? И, отодвинув всякие попечения, я собрался в неблизкий путь – почти в тысячу вёрст.
Тридцать с лишним лет не был я в местечке, где впервые прошёл по земле. Почему столь долго? Не знаю, как и объяснить. Помните, у знаменитого поэта Александра Твардовского про родную деревню: «А ты-то сам когда там был?».
Вот именно – когда?!
Объезжая огромные лужи на песчаном просёлке, который петлял по сосновому бору, я, наконец, выбрался на луговину. Вдалеке показались очертания деревни, и на душе потеплело.
Сердце учащённо забилось при виде памятных с младенчества перелесков и лугов, хуторка на выселках, старого пруда посреди деревни с одиноким рыбаком-любителем карасей. Почему-то он был такой рыжий, что издалека его голова напоминала огненное пламя. Он сидел неподвижно, устремив взгляд в пруд, не отвлекаясь на деревенские звуки.
О, как всё изменилось!
Всё стало ветхим, постарело, подустало, как бы уже и не родное, а с «чужого плеча». Может, мы сами, в том числе и я, уже иные? Уже не раз мы были потёртые неурядицами быта, погоней за призрачным «счастьем» - оно неизменно ускользало куда-то?
Лишь, показалось мне, сосед дядя Коля остался в полном равнодушии к бурям и потрясениям века. Как и давным-давно он возился-обряжал пчёл на своей огородной пасеке. На клик жены Анны вышел на улицу – такой же подтянутый, с шуткой-прибауткой, готовой сорваться с языка, румянцем на щеках, и только выдохнул: «Вот так гость!».
Всё-таки это - большое счастье, если нас где-то не забывают, вспоминают добрым словом – будь то люди, будь то вещи. Говорят, у всего неживого, в том числе и у вещей, тоже существует «своя память» и её можно ощутить после долгой разлуки. Наверное, так! И наш дом, конечно, уже не раз перестроенный, дохнул в сердце забытым послевоенным житьём. Он по-прежнему стоял возле железнодорожного полотна, и в просторечии его называли казармой.
Нет, не в царствование Императора Николая II, когда тянули «чугунку» из Петербурга в Москву, дали строениям, расположенным поодаль, столь неблагозвучное название. Скорее, это «творчество» времён Лазаря Кагановича, наркома путей сообщения. Тогда железнодорожники жили в полувоенном режиме, и на их кителях красовались петлицы за знаками различия. Нарком - легендарная фигура в истории Советского Союза. Он «железной рукой» навёл порядок на магистралях, резко сократилось число аварий. «У каждой аварии есть фамилия и должность» - любил повторять Лазарь Каганович.
Его организаторские способности и ответственность сослужили доброе дело в самом начале Великой Отечественной войны. Всего за три месяца (!) по железным дорогам вывезли на Восток из зон предполагаемой оккупации 1200 заводов, 10 миллионов человек, большое поголовье скота, огромное количество материальных ценностей. Эта «железнодорожная операция» была единственной в мире, и уже никогда не повторилась ни в одной стране.
К слову, нарком - инициатор создания метрополитена в Москве. Он открывал первую станцию в 1935 году, а затем и первую линию от «Сокольников » до «Парка культуры». До 1955 года метрополитен в столице носил имя Л.М.Кагановича. Железнодорожники по всей стране ещё долго тепло вспоминали «железного» наркома.
… Бытиё в тех жилищах, обычно переполненных детьми, ни капли не напоминало казарменное. Напротив! Радость и горе – общее. Сердечное участие – в большом и малом.
- Когда Клавдия, твоя мать, дежурила не стрелке, - вспомнила Анна, жена дяди Коли, соседи звали её просто Нюра, - а Валя, старшая, пошла корову поить, лузгу картофельную положила, и случайно попала картофелина целая – вот такая крупная! И застряла в горле у коровы. Девка прибежала ко мне, ревёт: «Ой, корова у меня подавилась! Ой, что делать?». Побежали мы с ней в хлев. Какую-то палку нашли, ну, палкой-то этой кое-как протолкнули картофелину в живот скотине. А как Валя-то плакала, как плакала! Никогда не забуду…
Да, тут заплачешь, да ещё как! Потерять корову-кормилицу для большой семьи, к тому же ещё недавно похоронившей отца, означало крах, гибель. Вот в том-то и состояла суть, особенность послевоенной жизни – помогали люди друг другу, не давали пропасть. И оставшись без отцов, погибших на фронте или надорвавшихся от тяжкой работы в тылу, мы, босоногая ребятня,
не чувствовали себя окончательной безотцовщиной. Мужики, где лаской и советом, где окриком и наставлением учили уму-разуму.
Не было чужих детей - все были свои.
Сколько ж мы потеряли тепла, доброты, участия!
Найдём ли снова? Может быть, и найдём, если очень захотим. А, может, и не найдём никогда – не знаю.
Будто слышу шум ребячьих игр, басы гармошки по вечерам. Будто вижу лапту на лугу, она затягивала не только детей, но и взрослых. Ну, а дом наш являл продолжение «чугунки» - иначе и не могло быть. Ещё не умея читать и писать, мы знали наизусть и щеголяли друг перед другом мудрёными терминами – модерон, матрисса, противогон, автоблокировка, толкач, костыль…
Старшие рассказывали о войне. И в нашем сознании возникали будто наяву правдивые, страшные подробности происходившего в Пожитове совсем недавно.
II
На станции, как обычно, были вокзал для пассажиров, помещения с отдельным входом для начальника и дежурных, подсобки для путевых рабочих, главный ход. Ещё было с десяток путей запасных. А дальше - стрелки на входе и выходе, колонки для заправки водой паровозов, площадки для погрузки и выгрузки, целый ряд пакгаузов, где хранили, откуда отправляли овощи, продукты, прочие грузы … Хозяйство немалое.
Между Торжком и Ржевом Пожитово имело не рядовое значение, и пассажирские поезда, проходившие на юг и с юга страны, всегда останавливались на несколько минут.
Своя «изюминка» - «толкач». В запасном тупике, рядом с горками чёрного угля и серого шлака. стоял паровоз под парами. В сторону станции Льняная, что ближе к Торжку, начинался подъём, его мог одолеть не каждый тяжеловесный состав. И тогда толкач, по ходу поезда, заходил в хвост, полуавтоматикой - сцепкой присоединялся к последнему вагону, и выталкивал состав в гору, а потом также отцеплялся. В детстве мне повезло не о раз кататься со знакомым машинистом на «толкаче».
И вот здесь, на виду у многих, работавших в разных местах станции, произошла трагедия, потрясшая звериной жестокостью и запомнившаяся надолго.
- Помню - жутко было, - сказал дядя Коля. – Со стороны Ржева к нам на станцию вошёл поезд. Дежурный по станции после уточнил – состав следовал из Могилёва, в пути шесть раз его бомбили фашисты. А в самом Пожитове, враги, похоже, решили докончить грязное дело. Немецкий самолёт налетел и стал молотить по вагонам бомбами, поливал из пулемёта. Тут же прилетел и второй самолёт. В вагонах ехали богатые евреи и детский дом. Что тут началось – крики, стоны, вопли; кровь, оторванные части тел, на телеграфных проводах висели кишки…
- Дети гибли от осколков бомб, от пуль, - продолжал он. - Как сейчас вижу: по откосу ползёт часовой мастер, окровавленный, без ног… Ребятишки, кто проворнее, разбежались, кто куда, уцелели только некоторые. Фашисты - не люди, а звери настоящие, животные… Уже годы спустя, на том месте, на откосах, в защитных лесопасадках находили разные вещи убитых…
Дядя Коля едва сдерживал слёзы, передавая давнюю историю.
В военный период случай в Пожитове не был единственным из серии дикого варварства войск «высшей расы». Такую же «спецоперацию» фашисты провели 18 июля 1941 года на станции Лычково Новгородской области. Из Ленинграда сюда подошёл состав из 12 вагонов, в них ехали в тыл дети из яслей, детских садов и школ, а также воспитатели и учителя. Родители отослали их подальше от большого города, в котором жить было опасно с первых дней войны, надеялись, что ребята спокойно доедут до тыловых сёл и деревень.
Надежды родителей не сбылись.
Поезд остановился, дети высыпали на перрон подышать свежим воздухом.
Но в нём, в этом «свежем воздухе», загудели фашистские стервятники.
«Мы отправились к своему вагону, - вспоминала много лет спустя журналистка Евгения Фролова, чудом выжившая в той бойне. – Одни залезали на нары отдыхать, другие рылись в своих вещах. Мы, восемь девочек, стояли в дверях.
- Самолёт летит, - сказала Аня, - наш или немецкий?
- Скажешь тоже – немецуий. Его утром сбили.
-Наверное, наш, - добавила Аня и вдруг закричала. – Ой, смотрите, из него что-то сыплется…»
А сыпались с неба… бомбы.
«На наш эшелон, так и не успевший тронуться со станции, было сброшено около 25 бомб. Разбегавшихся детей и взрослых немцы методично расстреливали с воздуха, кружась над маленькой станцией, как вороньё… Погибли почти все ребятишки, выжить удалось лишь немногим…»
На вагонах и теплушках были нарисованы эмблемы международной организации «Красный крест», что как бы оберегало детей от нападения врагов.
Но что для фашистов «Красный Крест»?
Позже установили, в Лычкове погибло более 2 тысяч (!!!) детей, не считая взрослых.
Люди по своей инициативе, уже в наше время, собрали средства на установку в Лычкове монумента, назвали его «Памятник слезинке».
На месте варварской бомбардировки фашистами в Новгородской области поезда с детьми из Ленинграда создан мемориальный комплекс, сюда всегда приходят люди.
Память о детях - жива!
В Демянском округе Новгородской области на станции Лычково у мемориального комплекса прошли памятные мероприятия в связи с детской трагедией 18 июля 1941 года
III
Война, собственно, и привела Колю на «чугунку», когда ему было 12 лет. Родом из деревни Вожанки, в пяти километрах от станции, отец служил обходчиком. Когда напали фашисты, вышел приказ, чтобы рабочие жили не по деревням, а ближе к железной дороге – Смирновы переехали в Пожитово. А вскоре родитель отошёл в мир иной, Николай остался один на один с нуждой. Куда податься? Пошёл к бригадиру путейцев.
- Вы знали моего отца?
- Да, он работал бригадиром. Я сказал ему, что не знаю, что делать, куда пойти, где добыть кусок хлеба.
- Сколько тебе годков? – спросил Алексей Савельевич.
-Двенадцать полных.
- Маловато, - протянул бригадир. – Не тужи, я что-нибудь придумаю.
На свой страх и риск отец накинул несколько годков Коле и зачислил стажёром путейского рабочего.
- Он по факту спас меня от голода, - сказал Николай. – А так я и не знал, как жить, время было суровое.
-Я отца не помню, мне исполнился один год, когда он умер. А Вы его помните? Каким он был?
- Как же, помню! Он мягкий был по характеру. Очень хорошо относился к рабочим. Такой чудачок - любил загнуть какую-нибудь историю, сложить стих какой, или сочинить чего-нибудь – эта способность у него была большая. А как бригадир – примерный, знал «чугунку» от и до, грамотный, отчёты составлял грамотно…
С той поры Николай Дмитриевич полвека не снимал фуражку – верно служил железной дороге. На одном месте, под стук колёс, прошёл путь от рабочего до мастера околотка, в «подчинении» у него тридцать с лишним километров пути до станции Высокое в сторону Ржева.
- Да уж каждый костыль, каждую шпалу знаю. Пора бы и отдыхать, шестой год на пенсии, - рассказывал он, - да начальство уговаривает: «Дмитрич, надо, перебори это время!». А работаешь-то целый день на жаре, дышать нечем, да и молодёжь такая – глаз да глаз нужен, да и покричишь иногда. И так приходишь с работы то в восемь вечера, то в одиннадцать, иной раз до подушки доберёшься, сунешься – и всё…
Настоящий мастер – он не только по должности мастер.
По внешнему виду «чугунки» можно судить в целом о состоянии страны. Оторопь берёт, когда идёшь по некоторым участкам ветки на Осташков - костыли торчат, накладки на двух болтах вместо пяти, шпалы через две-три гнилые… Как ещё не падают поезда!
А что есть по пути в Бологое? Вдоль полотна будки, казармы давно пустые – никто из рабочих не живёт, как это было после войны. Такое не только на тверской земле. То же самое видишь, когда едешь на Архангельск. Если нет рядом человека, то и дорога как бы бесхозная.
Смирнов – «последний из могикан». Он прекрасно понимал: «чугунка» требует служения, а не отбывания смену-другую. Сколько ему сыпалось лестных предложений с квартирой в городе, на крупных станциях – отказался, из Пожитова – никуда.
Зато и состояние дороги на околотке – любо-дорого посмотреть.
Но война о себе иногда напоминала.
Когда в стране бушевал «дикий рынок», «любители истории» ринулись на места боев вокруг Ржева… отыскивать оружие, боеприпасы. И находили, и выкапывали автоматы, винтовки, патроны, гранаты – для продажи. Или вот на участке, где в войну фашисты разбомбили наш эшелон с боеприпасами, эти любители выкатили на полотно большой снаряд. Когда Николаю доложили, он срочно выехал в сторону Высокого, поставил охрану, вызвал саперов…
Обошлось без приключений.
Поезда уходят, время проходит, а Николай Смирнов остаётся.
Как живая память, как часть нашей Великой Победы.
Тверская область, 5 сентября 2025. |
|
