Геннадий САЗОНОВ (Вологда)
«Здесь человек лишь снится сам себе». 1. Откуда у неё русская душа? У этой женщине, с умными и грустными глазами, детской застенчивой улыбкой, если полвека она прожила в далёкой заокеанской стране? Там всё чужое, русским духом не пахло и не пахнет. Откуда всё взялось? Она же, не сомневаясь ни капли, открыла самоё сокровенное: «У меня всегда была русская душа!». О, это очень любопытно! Душу дарует человеку Господь, а вбирает она в себя весь мир в самом младенчестве. Ну, что же? Тогда вернёмся в её младенчество. Оно выпало на середину минувшего века, на ту пору, когда Советский Союз разгромил фашизм, и едва ли не вся Европа лежала в развалинах, та самая Европа, что в 1941 году жаждала уничтожения России и пела хвалебные гимны вождю нацистов Гитлеру. Но ребёнок, естественно, не ведал обо всех этих «взрослых проблемах». В выходные мама брала Катю за руку, и они пешком шли к русской бабушке и русскому дедушке. Посещение старших настолько вошло в привычку, приобрело форму некоего таинственного и торжественного ритуала, что пятилетняя девочка с нетерпением ожидала очередного воскресенья. И вот воскресенье наступило. В небе над Прагой светило ещё не потерявшее ласки солнышко первоначальной осени. Уже пожелтели листья, поэтому парки и сады чешской столицы представляли собой золотые островки, которые причудливо разнообразили привычный городской пейзаж. Малышка Катя, одетая в светлую курточку, на головке у неё сияла красная шапочка, а на ногах сверкали новенькие коричневые ботиночки, когда вышли из дому, сказала: - Я сама пойду! Катя вытянула теплую ручонку из материнской ладони, показывая полную самостоятельность. И так быстро перебирала ногами, так семенила, так спешила, что мать едва успевала за ней, и не переставала улыбаться, глядя на Катюшку. Мама носила такое же имя, как и дочка - маму величали Екатерина Ивановна. Она была дочерью генерала царской армии Ивана Андреевича Михайлова, и родилась, в отличие от малышки, в большом русском селе, им когда- то, до революции, владел её отец. Квартира, которую снимали Михайловы в большом доходном доме, располагалась на одной из центральных улиц. Говорили, что когда- то по её тратуарам бродил, ожидая вдохновения, композитор Вольфганг Моцарт, наезжавший в Прагу пожить в своё удовольствие. Бывало, что его, вышедшего на прогулку, узнавали прохожие, и он разговаривал с кем- нибудь, как со старым знакомым. Утверждали, будто здесь любил побродить и писатель Карел Чапек, которого в своё время прославил его герой - смешной солдат Швейк. Да мало ли кто тут ни бродил! Может, так оно и было! - Здравствуй, моя сладкая, здравствуй, моя ягодка! - бабушка София обнимала и целовала внучку в прихожей. С Катей она разговаривала только - русски, а не - немецки или по-чешски, хотя и эти языки тоже знала. Красавица в пору молодости, София Алексеевна, хоть и пережила всякие невзгоды, ещё сохранила женскую привлекательность, очарование, энергия била из неё, как весенний родник из- под крутой горы. Она ухаживала за больными в клинике «Красного креста», давала отдельные уроки в гимназии для русских детей, заведовала домашним хозяйством и сотрудничала в какой- то эмигрантской газете - словом, пребывала в нескончаемых хлопотах, и это ей нравилось. Но, ко всему прочему, находила время и для занятий с внучкой.
На кухне уже гудел большой самовар - София Алексеевна не признавала других новых приборов, и она пригласила гостей за стол. После чаепития Екатерина Ивановна ушла куда- то по своим делам, а бабушка с внучкой отправились в другую комнату - у них было продолжение знакомства с русской литературой. - Садись, моя ягодка, - сказала бабушка. - Начнём читать Александра Сергеевича Пушкина, великого русского поэта. Ты слушай внимательно, я тебе маленький отрывок прочту, а ты мне будешь пересказывать, и так пойдём дальше. - Бабуля, а кто этот Пушкин? Он живой? - малышка посмотрела в глаза бабушки. - Да, моя сладкая, он - живой! - как- то неожиданно просто ответила София Алексеевна. - Живой, потому что мы его помним и изучаем, а так- то он давно умер. Итак, слушай. «У лукоморья дуб зелёный, София Алексеевна останавливалась, откладывала в стронону книгу, обращала взгляд на Катю, и та начинала повторять то, что запомнила. «Богородице Дево, радуйся, - Дедушка, а что такое Русь? Иван Адреевич удивленно взглянул на неё. - Откуда ты узнала это название? - вместо ответа спросил он. - Мы с бабулей читали стихи, - говорила она, - там было так написано - «Русью пахнет…». - Ах, вон что! - восклинул дедушка. - Ясно! Иван Андреевич замолчал, встал из- за стола, взглянул в окно на улицу осенней Праги. Простой вопрос внучки пробудил в нём рой самых разных чувств. Откуда- то взялась неприязнь к огромным круглым часам на Староместкой площади, с которых теперь долетел слабый звон, означавший, что в столице уже наступил полдень. И вообще всё, к чему здесь, казалось бы, уже привык, вдруг предстало чужим, холодным, каким- то призрачным, не настоящим, даже вызывающим лёгкое раздражение. Катюшка во все глаза смотрела не него. Иван Андреевич провёл пальцами по пышным чёрным с проседью усам, усилием воли погасил раздражение, прошагал туда- сюда по кабинету, наконец, улыбнулся. - Тут, любезная моя Катюшка, в двух словах не объяснишь, что такое Русь, - начал он. - Да и целого дня, пожалуй, не хватит, чтоб рассказать о ней. Но я, чтобы ты поняла, кратко изложу. Русь - огромная, чудесная страна, наша с тобой Родина, самая лучшая в мире и одна из самых древних. Природа там удивительно красивая, и люди, в основном, добрые, хотя… Иван Андреевич чуть было не проговорился про кровавые жестокости, которые происходили в России во время революции, но спохватился: зачем это ребёнку? Когда вырастет, сама узнает, если, конечно, захочет. - Дедушка, а можно Русь посмотреть? - опять озадачила внучка. - Как посмотреть? - изумился Иван Андреевич. - Это же страна! Хотя, вот мысль пришла - изволь, изволь!
Михайлов встал на маленькую лесенку, достал с верхней полки большой альбом и вынул оттуда внушительного размера фотографию с чётким изображением. - Вот, любезная Катюшка, смотри! - удовлетворённо проговорил он. - Это - Русь! Это - село Петровское, где я родился, бегал малышом, был счастлив, где столько было добра всякого. И дедушка с жаром принялся рассказывать Катюшке о родовом имении, благо она с неподдельным интересом слушала, глядя то на фотографию, то на дедушку. Он же, погружаясь в любимые воспоминания, говорил и говорил, наверное, больше даже для себя самого, чем для внучки. В этих воспоминаниях жила его душа. - Нет, как бы там ни было, - решительно закончил Иван Андреевич, - но я всё равно вернусь туда, Катюшка. Обязательно вернусь! София Алексеевна, приоткрыв дверь в кабинет и неожиданно услышав монолог мужа, удивилась, покачала головой и прошептала: - Увы, этого никогда не будет! Кто же из них в будущем оказался прав?
2. Хорошо в деревне проснуться на заре! Округа потонула в птичьем ликовании! В низине за огородами, где стелился низкий туман, выкликал подругу чибис: - Я здесь, я здесь - иди скорее! Чибис, наверное, и ещё повторял бы свой ласковый призыв, но подруга быстро откликнулась, над травами полетел её нежный ответ: - Фью - итить, фью- ить… Интересно, как они найдут друг друга в густом тумане? Но найдут, непременно найдут! На берёзе у забора, проснувшись, редко защёлкал скворец. Он, и правда, щёлкал как- то нехотя, ну, точно - спросонья, ещё не вошёл во вкус. А в саду, в старых кустах цветущей смородины, пробовала голос то ли малиновка, то ли залётная сойка - трудно угадать, но пение было проникновенное, сердце отзывалось на голос птицы какой- то ранее неизвестной струной. В дивный концерт на ранней зорьке вплетали мелодии едва ли не все пернатые, которые обитали в округе. И тут неожиданно звонко взял свою ноту соловей. Он переливал звуки, растягивал их и снова сжимал, как умелый гармонист меха русской гармони; расширял ноты, украшал мелодию дробью; и, не окончив мелодию, начинал её с начала. Чудная царственная птаха! Давно в детстве, помню, однажды у ручья мне удалось потихоньку подобраться к зарослям невысокого ивняка, откуда вылетала громкая вечерняя песня соловья. Кода я, присев на корточки и глядя вверх, увидел пташку, то был поражён несоразмерностью между её неприметностью и мощной внутренней силой. Серенькая, может, даже поменьше воробья, птичка, крепко уцепившись лапками за ветку ивняка, запрокинула головку вверх, и самозабвенно пела, заливалась в песне. Как будто не она сама, а кто- то иной, подобно фокуснику, быстро вынимал одну за другой рулады из узкого соловьиного горлышка. Да, чудная царственная птаха! Всё внимает ей с радостной покорностью. Всякие травы, кустики, деревья, речки, озера и Небо бесконечное! И вот, слушая соловья, в огороженном палисаднике у дома сбросили ночную дремоту многочисленые кусты шиповника. Казалось, а, может, так и было на самом деле, все ветки со всеми листьями приподнялись на цыпочки, внимая соловьиному пенью. Красно-алые цветки, свернутые с вечера в бутоны, вдруг раскрылись, и из них струился тонкий, нежный, несравнимый ни с чем душистый аромат. Запах шиповника через открытую форточку проник в комнату, всё обволакивал сладкой истомой. Женщина, спавшая на диване, увидела во сне огромные красные цветы. Сон неожиданно пропал, как неожиданно пропадает тайна. Женщина открыла глаза. Она глубоко вдохнула аромат шиповника и по-детски наивно улыбнулась. - Запах Родины! - прошептала она. - Хорошо- то как! Нигде в мире нет такого шиповника. Ах, как я его люблю!
3. В проснувшейся женщине, вдохнувшей аромат шиповника, никто не узнал бы давнюю- давнюю пражскую Катюшку, но это была именно она. В её сердце, не зависимо от того, чем оно дышало и наполнялось, кого любило или ненавидело, жила дедушкина легенда о возращении в Петровское, будоражила, не давала покоя. В далёкой стране, куда судьба забросила Катюшку, днём и ночью гудел большой морской порт. И она приходила сюда, влекомая какой- то неизъяснимой надеждой. Отыскивала взглядом корабли, на мачтах которых развевались красные советские флаги, подолгу смотрела на них, ни на что не решаясь. Однажды ей всё- таки повезло. Екатерина близко подошла к пирсу, куда на днях причалил крупный торговый корабль из России. По трапу на берег сходили моряки. Она обратила взгляд на одного из них - высокого, стройного, с тёмным загаром на славянском лице, чем- то он притягивал к себе. - О, какой красивый капитан! - по-русски, но с изрядным английским акцентом обратилась она к нему и сделала несколько шагов навстречу. - Добро пожаловать! Так говорили у вас в старину! Капитан, а это оказался, действительно, капитан корабля, засмеялся. - Спасибо за комплимент! - он тепло улыбнулся, весёлые искорки вспыхнули в синих, как дальнее море, глазах. - Вас тоже Бог не обделил красотой, - сделал капитан ответный реверанс. - Вы просто очаровательны! Да ещё и по-русски говорите! Екатерина рассмеялась. Сделав легкий поклон, капитан спросил: - Чем могу служить? - Вас можно отвлечь на минутку? - Сделайте одолжение! Они отошли в сторону. - Меня зовут Екатерина Михайлова - Губерт, - представилась незнакомка. - Мой дедушка жил в России. - Титов Виктор Иванович, - назвал себя капитан. Волнуясь, так, что краска выступила на щеках, она принялась толковать капитану о дедушкиной легенде, о том, что хотела бы узнать хоть что- то об имении Петровское, если оно, конечно, сохранилось, попросила его посодействовать в этих поисках. - Святое дело! - согласился капитан. - Не буду ничего обещать, Екатерина, но постараюсь, наведу какие- то справки, тогда и сообщу вам. Капитан сдержал слово.
4. Ради счастливой минуты, ради западающего в память аромата шиповника, Екатерина Васильевна, уже немало пожившая в беспокойном мире, спешила сюда в летнюю пору за тридевять земель и морей. Она перелетала на самолёте огромный океан, его невозможно было объять и самому бойкому воображению. После парения над водным простором попадала в Старый Свет, то есть, в Европу, а оттуда добиралась в Петербург, а уж из града Петра поездом доезжала до родового места. Встав с дивана, хозяйка накинула на плечи халат, прошла к окну, зажгла лампадку, свечу на столике в уголке, где вверху были аккуратно укреплены домашние иконы. Она крестилась и читала молитвы. Окончив утреннее правило, Екатерина Васильевна подвинула кресло к окну - так она делала, когда пребывала в хорошем настроении. Она отодвинула занавеску, удобно села в кресло, в ожидании чуда вглядывалась в ещё темноватый горизонт. Кое-где на нём начинали пробиваться тонкие алые полоски. Птицы просыпались и пели хвалу грядущему дню. Взгляд выхватывал очертания домов, сады, огороды, заросший кустарником склон, узкую речушку. Белел бывший усадебный дом, когда- то известный изысканной архитектурой, а вокруг него были пруды, конюшни, кузницы и маслодельня. Напротив окна, из которого смотрела Екатерина Васильевна, темнел старинный парк, посаженный её далекими предками. Высокие липы, могучие клены, раскидистые лиственницы, плакучие берёзы предстояли в её воображении бессловесными свидетелями счастливых и трагических событий в усадьбе, она чувствовала их, как кровных братьев и сестёр. Да, именно так она к ним относилась! Привстав, Екатерина Васильевна даже радостно помахала им рукой. Ей почудилось, будто в глубине парка мелькнула фигура её дедушки, одетого в офицерский мундир, с тростью в руке. Она не успела поразмыслить о нём - над лесом всплыло ярко- красное солнце. Длинные лучи заиграли по деревянной обшивке на стенах комнаты. Сердце Екатерины Васильевны охватила радость, просияла улыбка, губы шептали: «Благодать, благодать!». Будто восход возвращал ей молодость, вливал энергию, оживлял веру в чудо. Она ощутила, как бывало в раннем детстве, слитность со всем огромным мирозданием, и отдельно – с цветущим шиповником. Мерцали и вспыхивали росинки на листьях и цветах. В окрестностях ещё сильнее звенели птицы. Солнце быстро всходило, теряло красноту, всё больше светлело, и от его лучей в комнате стало тепло. Подставив лицо ласково-мягким лучам, она прикрыла глаза, невольно впала в сладкую дремоту. Её веки смежились, ровное дыхание наполняло грудь. И опять ей почудился родной дедушка. Теперь он был уже без трости, поскольку находился в молодом возрасте, когда трость ни к чему.
5. В тонком сне, похожем на тайну между бытиём и небытиём, она изо всех сил бежала, исполненная восторга, навстречу ему. Над её головой, откуда- то, может быть, Свыше, доносился внятный, сильный, спокойный голос: « - Бог управляет миром! Слепотствующие грешники не видят этого управления. Они сочинили чуждый разума случай: отсутствие правильности во взгляде своем, тупости своего взгляда, взгляда омраченного, взгляда извращенного они не сознают… - Управляет Бог вселенною, - продолжал сильный Голос, - управляет Он и жизнью каждого человека во всей потребности её. Закон такого управления прочитывается в природе, прочитывается в общественной и частной жизни человеков… Все совершающееся совершается вследствие суда и определений Божиих. Тайно от Бога и вне зависимости от Него не совершается и не может совершиться ничто. Одно совершается по воле Божией; другое совершается по попущению Божию; все совершающееся совершается по суду и определению Божиим»*. Слова так сильно впечатляли, будто невидимая рука записывала их в самой глубине юного сердца Екатерины. Внучка спешила на железнодорожный вокзал, чтобы встретить любимого дедушку. Но она не знала, сможет ли его встретить! Всё продолжало происходить в тонком, не зависящем от её воли, мире видений, а не в обыкновенной жизни. Ведь тогда, когда дедушка приезжал на вокзал, Катя ещё не родилась, дедушка не был дедушкой, а пребывал молодым, стройным красавцем и имел в душе счастливые надежды. Пассажирский состав с желтыми вагонами, добротной выделки искусных мастеров царской эпохи, следовал из Архангельска в Москву. За окном купе, где сидел полковник кавалергардского полка Иван Михайлов, проплывали предместья древней столицы, вспыхивали на солнце золотые купола храмов, и опять проселки и дачи тонули в зелено- пестром пейзаже. Весна хозяйничала в Подмосковье. Тому, кто в дороге трудно думать о чём- то определенном. Мысли, будто спугнутые с куста воробьи, порхали с одного на другое, на третье. Михайлов пребывал в таком настроении. Иногда он поглаживал пальцами чёрные усы, улыбался чему- то, или неожиданно хмурился по неизвестной причине. Ивана Андреевича томила тревога за Россию. Что будет с нею? Каким сложится её завтрашний день? Светлым? Или, наоборот - чёрным?
В сердечной глубине Михайлов ощущал не то, чтобы страх - нет, страха не было, а таилась некая боязнь, как бы с ней не случилась беда, как бы тяжелая болезнь, привнесённая в Россию революцией февраля 1917- го, не обернулась катастрофой. Он видел: все, кому не лень, ломали устои государства. Проходимцы, шарлатаны орали на улицах и перекрёстках о «свободе и равенстве», Вместо этих благ в неразберихе будней проступал зловещий хаос. 6.
Что такое хаос? «О! страшных песен сих не пой «Да, тютчевский порыв мне понятен, - размышлял полковник, - он сремится к беспредельности Вселенной. Но мы- то пока по земле ходим, и видим вокруг совсем иное. Хаос - это беспорядок, беспредельная вседозволенность, беззаконие всяческое, нападение на Бога, наконец, безверие…». Так, под перестук колёс, думал Михайлов. А если хаос - беспорядок, то он может посягнуть на самое дорогое, что есть у каждого человека. И невольно мысли полковника уносились в родовое гнездо. Что будет с усадьбой Петровское? Она досталась ему по наследству. Теперь там Михайлова ждали любимая жена и дети. А если хаос нагрянет и туда, как нежданно иногда нагрянет летняя гроза, тогда беды не избежать. «Хаосу не дадим ходу! - горячился в мыслях Иван Андреевич. - Не дадим! А вдруг не послушают?». Он почему- то вспомнил бои на Западном фронте с немцами. Михайлов участвовал в них ещё до командировки в Архангельск. Страшные минуты пережил Михайлов! На его глазах некоторые роты не выполняли приказы командования. Разве такое мыслимо было в начале войны? И в дурном сне не могло присниться! В душе Михайлова естественным образом закипали ярость, злость. Но и во взглядах солдат нетрудно было прочитать похожие чувства. Ярость и злость офицеров вкупе с яростью и злостью подчинённых не обещали ничего хорошего. Слава Богу, в полку, которым командовал Михайлов, зараза неповиновения не охватила солдат. «Что это я всё о службе и политике! - укорил он себя. - Разве на них свет клином сошёлся?». Неожиданно Иван Андреевич вспомнил о сокровенной своей мечте и воображение перенесло его в древнюю православную обитель - в подмосковный Симонов монастырь. Туда он давно хотел съездить, да всё не получалось, отвлекали то личные дела, то полковая служба. Теперь осуществить поездку ничего не препятствовало. «Отпуск у меня, отпуск! - вливал полковник радость в своё сердце. - Отдохну в любимой усадьбе, поживу вволю, а дальше уж, как Бог даст!». По прибытию в Москву у Михайлова всё пошло так, как он и задумал. Завершив некоторые неотложные дела и визиты, Иван Андреевич нанял извозчика и после обеда покатил в сторону Симонова монастыря. Обитель располагалась в живописном месте, на окранине древней столицы, недалеко от реки по имени Москва. Через какое- то время взгляду Михайлова предстала отрадная картина, от вида которой радостно забилось сердце. Издали в закатных лучах виднелась высокая колокольня в пять ярусов, увенчанная золотым куполом и крестом, она как бы улетала ввысь, в синеву. По сторонам, подобно древним ратникам, стояли сторожевые башни. В центре обители, похожей на град небесный, сияли соборы и церкви. В монастыре было шесть храмов, в которых освещены и действовали одиннадцать престолов, в том числе и престол во имя Преподобного Сергия Радонежского. Монастырь впечатлял даже на расстоянии.
7. Как было не взволноваться душе православного человека при созерцании сего благолепия! И как было не вспомнить о тех чистых и светлых людях, которые стояли у истоков обители? Пять с лишним веков назад в здешних окрестностях жил боярин Ховрин. Величали его по имени- отчеству - Степан Васильевич. Ему и принадлежали земли, расположенные по южному берегу реки- Москвы. Ховрин унаследовал их от родителей, а те получили угодья в дар от Великого русского князя за усердную и безупречную службу. Однажды боярину доложили, что недалеко от излучины реки поселились отшельники, православного вероисповедания, мирные и добрые. - Пущай живут! - согласился боярин. - Убытка от них не потерпим! Природное любопытство всё же не давало покоя Степану Васильевичу. И, выбрав время, он отправился к отшелникам. Боярина встретил старший среди них по имени Феодор. Он пригласил гостя в скромную келью, где кроме нескольких икон и медного креста, ничего не было. - Хочу полюбопытствовать о вере вашей и о вас самих, достопочтенные пришельцы, - объяснил свое появление Степан Васильевич. Монах Феодор, осевнив себя крестным знамением, с большим желанием стал рассказывать боярину о себе и о братии. Сам Феодор был родом из- под Радонежа и приходился племянником игумену Сергию, чьё имя на Руси уже обрело славу. - Добро! - кивал Ховрин. - Добро! Они расстались, довольные друг другом. Ховрин имел характер нестяжательный, откликался на нужды и беды, когда кто- то просил помочь хлебом, одеждой, деньгами. Подавая, он испытвал настроение благости. И вот однажды, будучи в настроение такой благостной щедрости, боярин поспешил к отшельникам и, встретив Феодора, объявил ему: - Угодья вот эти, - Степан Васильевич обвёл рукой, показывая на окрестность, - жертвую вашей честной братии без каких- либо условий и навсегда. Монах Феодор низко ему поклонился. - Спаси Господи вашу добрую душу! - проговорил монах. - Дару мы рады так, что и словами не выразить. Так на берегу Москва- реки принялись созидать обитель, ведя отсчёт её истории от 1370 года. Всё делалось по благословению и под присмотром Феодора Ростовского, племянника и сподвижника Сергия Радонежского. До Куликовской битвы, где сошлись дружины объединённого Русского Войска с армиями татар и иноземных наёмников, ещё предстояло прожить десять лет. В эти годы обитель быстро расширялась и укреплялась. Монахи запомнили день, когда к ним опять пришёл Ховрин. - Не на день или два я к вам, - объявил Степан Васильевич, - а навсегда! Хочу подвизаться в духовном подвиге! Феодор обрадовался поступку боярина. Пройдя испытальный срок, Степан Васильевич принял монашеский постриг, и его нарекли именем Симон. А когда он отошёл в мир иной, желая возблагодарить перед Господом память о его щедрости, игумен обители принял решение назвать монастырь Симоновым. Вот в такое святое место и прибыл теперь полковник Иван Андреевич Михайлов. Это место помнило, как сюда приезжал великий князь Дмитрий Иванович накануне генерального сражения с татарами, взял благословение у игумена. А через несколько дней после битвы здесь обрели последнее пристанище герои - воины- схимники за Русь Святую, монахи - Александр Пересвет и Андрей Ослабля. Тела их привезли с поля Куликова и предали земле в Симоновом монастыре. В обители располагались и кельи русских царей, где они останавливались, когда приезжали возносить молитвы в Великий пост. Устроившись в гостинице, Михайлов поспешил на вечернее богослужение. Храм был наполовину заполнен из числа братии, а также из тех, кто, как и он, прибыл из Москвы. «Миром Господу помолимся!» - разносилось с амвона. «Господи помилуй!» - пел хор на клиросе. Иван Андреевич встал в правой половине храма и погрузился в молитвенное созерцание. Чтимые святыни, преданья старины, богослужение произвели на полковника сильное впечатление, очистившее душу, словно он, выйдя из закрытого помещения, глотнул свежего воздуха.
8. Вернувшись в гостиницу, Михайлов пребывал в благостном настроении. Наскоро перекусив, он собирался лечь, когда в дверь постучали. Вошёл высокий послушник, одетый во всё чёрное. Он передал Михайлову, что его приглашает наместник. Иван Андреевич, не раздумывая, последовал за послушником. Чтобы не чувствовать себя неудобно, полковник обратился к послушнику: - Как зовут наместника? - Архимандрит Филарет, - ответит он. В небольшой кельи его встретил и благословил седовласый монах, ещё не старческого возраста. Всмотревшись, Михайлов заметил в нём моложавость, а во взгляде - глубинную чистоту. Монах пригласил гостя за стол, где стояли вазочки с медом, тарелочки с сухарями, обеденные пирожки с капустой. Тот же высокий послушник, который привёл Михайлова, разлил густой душистый чай. Удостоверившись, что полковник принадлежал к старинному роду русских служивых людей, наместник со скрытой теплотой признался: - Знавал я вашего батюшку, Царство ему Небесное! Знавал! Добропорядочный был муж. Да и воин храбрый, это я о нём не раз слышал. Ныне на Руси таких людей, как ваш батюшка, ой, как не хватает! А они нужны, край нужны! Наместник отпил несколько глотков из чашки, пытливо взгянул на Михайлова, и неторопливо продолжал: - Тревожно на Руси, господин полковник. Ощущаете ли вы, что Смута забурлила? Я это чувствую - поднимается, растёт Смута. А нам она не нужна! Русским людям потребно стоять в вере Православной - на сей тверди непотопляемой! А если не будем на ней стоять - беды не миновать. Иван Андреевич сосредоточенно слушал наместника, не пытаясь вставить какое- то своё слово, а тем более - прервать монолог. Но когда наместник замолчал, как бы передавая инициативу гостю, полковник обратился к нему. - Благодарю Вас, архимандрит Филарет, за лестный отзыв о моём драгоценном родителе, - Михайлов приложил руку к груди. - Я сердечно тронут! - И за гостеприимство благодарю Вас от души, - продолжал он - Для меня высокая честь беседовать с Вами, думаю, заслуга в том моего батюшки, а не моя… - Во славу Божию! - отозвался наместник и перекрестился. - Вы, уважаемый Владыка Филарет, изволили заметить про Смуту, - поддержал полковник. - И я в последние дни часто думал о том же, о чём вы сказали. Я люблю Россию и не желаю ей зла, а желаю ей только добра. Но иногда, честно признаюсь, я просто теряюсь, раздумывая о том, что необходимо предпринять, чтобы не допустить разгула зла, чтобы пресечь Смуту? - Теряетесь? - в вопросе архимандрита угадывалось недоумение, словно он не поверил тому, что услышал. - Так точно! - подтвердил Мхайлов. - Да, всё, о чём мы с вами говорим, не так просто, как мы порой думаем, - старец поднялся из- за стола. Он прошёлся по кельи, как бы обдумывая продолжение диалога. - Зло в мире не существует самостоятельно! - обронил архимандрит. - Оно идёт от нерадения людей к добродетелям, независимо от их чинов, имений, роскоши и прочих земных благ. Старец сёл за стол, взял чашку с чаем. - Возвращаясь к Смуте, господин полковник, - наместник наклонился ближе к Михайлову, будто тот мог его не услышать, - то я должен сказать вам, что на Руси всякие нестроения бывали и прежде. Да, да - бывали! Знавала наша земля много нестроений. Русскому народу переживать всё смутное не в первый раз. Как мы побеждали всяких врагов в древние времена, так и теперь нам надо сообща стремиться к победе. - К победе? - невольно переспросил полковник. - Только к победе! - с жаром сказал архимандрит. - К победе над Смутой, а не над русским народом, разумеется. Иван Андреевич хотел спросить старца, в чём же, по его мнению, состояло это стремление к победе, какое место в этом стремлении его, полковника Михайлова? Но он не набрался смелости прервать монаха, выражал покорность слушать и дальше. - Вы, может быть, и сами знаете, что самая большая и самая страшная Смута в русской истории случилась в тот период, когда по воле Божьей первым патриархом Московским и всея Руси был утверждён Иов, - говорил наместник. - Сей был подвижник великий, Царствие ему Небесное. До возведения на Патриаршество он исполнял обязанности настоятеля обители именно здесь, где мы с вами теперь беседуем, господин полковник. - Вот даже как! - удивился Михайлов. - Интересно! - Да- с! Так! Непременно так! - подтвердил Филарет. - Он был мудрым пастырем, - с тёплым чувством обронил наместник. Можно было догадаться, что архимандрит прикоснулся к своей любимой теме, о которой он мог говорить, не обращая внимания на часы. - И, как пастырь, обладающий мудростью, святой Иов открыто обличал бояр, начальников военных и гражданских, да и весь люд московский в измене Государю, в нечестивом преклонении перед Лжедмитрием, который был проныра и разбойник, - продолжал Филарет. - Патриарх Иов от имени церкви рассылал грамоты и знатным людям, и простому люду по всей Святой Руси, потому что не мог молчать, ибо в одной из грамот он так и писал: «Беззаконие льстецов умножахуся, а очи умниц стемневаша», ибо «вознесошося руки нечестивых и отвержении быша щиты праведных…». Михайлов внимал дивному старцу, потупив голову. Ивану Андреевичу казалось, что он переселился в то самое время, о котором разгорячённо вещал монах, и даже, мнилось полковнику, он будто бы слышал голоса далекой эпохи. Хотя в кельи и вокруг неё стояла первозданная тишина, что бывала здесь в начале ночи. - Предательство, измена, клятвопреступление, корысть, любостяжание - корни той Смуты, - заключил монах. - Да и у теперешней Смуты корни такие же, только исполнители другие. Он помолчал. - Хотя, может, я и не прав насчёт исполнителей, - продолжал он. - Если лучше к ним присмотреться, то увидим, что они, нынешние творцы Смуты, мало отличаются от тех прежних, повторяют их в главных постулатах. Теперь полковник уже чувствовал, что для собеседника свершения первого русского Патриарха были так близки, будто наместник сам участвовал в них под крылом мудрого Иова, начинавшего когда- то свой пусть служения Богу монахом в Старицком Успенском монастыре на берегу Волги. Именно оттуда, из Старицы, он был призван на служение в Москву по велению царя Ивана Васильевича Грозного. Первой ступенью московского восхождения для монаха Иова и стал Симонов монастырь.
9. Далеко за полночь вернулся Иван Андреевич в гостиницу. Коснувшись головой подушки, сразу заснул. Навеянные беседой со старцем, ему предстали во сне причудливые фантазии, в которые он верил, ни капли не сомневаясь. Почему- то в фантазиях всё было реально. Полковник Михайлов без всякого удивления смотрел на молодого Лжедмитрия, он был рядом, вот здесь, его можно было потрогать руками. Полковник так же слышал, как претендовавший на трон называл себя спасшимся от расправы отроком - царевичем Дмитрием, будто не убили его в Угличе, а спрятали в Польше. Иван Андреевич попробовал громко крикнуть: - Замолчи! Ты - расстрига Григорий, или Юшка Богданов по мирскому наименованию, а не царевич вовсе никакой! Полковник силился кричать, напрягал горло, грудь, но крика у него не получалось. Даже шёпота - и того не выходило! С изумлением увидел Михайлов, как на сторону Лжедмитрия перешла и по левую руку от него встала немалая часть Русской армии, клявшаяся ещё недавно в верности царю Борису Годунову. Где же их воинская честь? Перешли войска как раз в тот момент, когда самозванец намеревался вступить в Москву, то есть усилили его шайку. А уж бояре, купцы, священники - те поперёд военных заспешили под простёртую руку новоявленного «царя». - Вот оно каково - предательство- то! - воскликнул Михайлов. - Как всё мерзко! Как же они все могут вот так? И опять он захотел закричать, но крика не выходило. Он искал глазами кого- нибудь из знакомых, чтобы поделиться возмущением от того, что происходило вокруг. Иван Андреевич горел желанием собрать соратников и пойти с ними против Лжедмитрия. Но Михайлов не нашёл никого из знакомых! Да и откуда могли быть у него какие- то знакомые, если полковник находился среди московской публики в июне 1605 года?
10. То, что он увидел дальше, не поддавалось никакому уразумению. Прямо на его глазах разыгрывалась потрясающая сцена. Иван Андреевич тревожно наблюдал, как к вынесенному на площадь трону ложного царя подвели седовласого старца. Высокого роста, с величавой осанкой, он оглядывал толпившихся по сторонам присутствующих твердым и спокойным взором. Старец шёл среди бунтовщиков и изменников с большим достоинством истинного русского патриота. Это и был патриарх Иов! Первый патриарх Московский и всея Руси, избранный на великое служение в 1589 году с должности митрополита Московского. Иов не понаслышке, а, как говорится, из первых рук знал и открытые для всех, и самые потаённые дела церковные и государственные, которые тогда на Руси дополняли друг друга и никогда не враждовали. Пятнадцать лет он содержал Симонов монастырь, будучи его настоятелем. Этот монах много раз встречался с царём Грозным, беседовал с ним в судьбах Божиих и судьбе России, а также часто сопровождал Ивана Васильевича в его богомольных поездках в обители и на Русский Север. Так вот о ком так горячо рассказывал архимандрит Филарет полковнику! Патриарха подвели к трону, покрытому дорогой тканью, на котором восседал «новый царь». Услужливое окружение новоявленного Дмитрия принуждало Патриарха присягнуть изменнику, дабы засвидетельствовать перед людьми, будто тот и есть «истинный наследник», то есть - Божий помазанник. Окружению Лжедмитрия, да и ему самому, такой жест со стороны Патриарха был необходим, как утопающему спасательный круг. Святитель Иов имел поистине огромный авторитет не только на Святой Руси, но и во всём православном мире. Его глубоко уважал и почитал Иеримея II, Патриарх Константинопольский, который выступил за созыв патриархов Собора Востока, на том Соборе иерархи и подписали грамоту о предоставения Патриаршества Русской Церкви. Но даже и не это, в некотором роде, внешнее величие Святителя, привлекало бунтовщиков и еретиков. Простой народ уже не верил боярам, служившим в палатах Кремля, за их алчность, жадность, продажность Западу. И, как это ни странно, только фигура Патриарха Иова оставалась чистой и незапятнанной после двух ярких правителей - Ивана Васильевича и Бориса Годунова. Простые люди Святой Руси безгранично верили Святителю, внимали его слову, знали, что он не сделает зла Руси. Это- то святое слово монаха и вознамерился использовать в своих вожделённых властных мечтах Лжедмитрий. Если бы Патриарх, хотя слабым намеком выразил своё расположение «новому царю», то это была бы победа самозванца, добытая без всякого оружия. Но победа полная! Святитель остановился, ещё раз окинул взглядом притихшую толпу. На лице его выразилась суровость, сосредоточенность. Патриарх Иов осенил себя крестным знамением, обратился к собравшемуся народу, чтобы слышали все. - Ты - лжец, а не царь! - громко проговорил Патриарх. Оставаясь совершенно спокойным, Иов повернулся к Отрепьеву, встретился с ним взглядом и ещё громче повторил: - Ты - лжец, а не царь! Над площадью повисла зловещая недобрая тишина. Отрепьев сидел неподвижно на троне. Казалось, он не слышал обвинения, брошённого ему Святителем, казалось, он онемел от услышаного, казалось, его разбил паралич. И только густая багровая краска, которая обильно залила лицо и шею самозванца, выдавала внутренний гнев, внутрений пожар, который вспыхнул в его душе от слов Святителя. Лжедмитрий по-прежнему молчал! Исполненный спокойного величия, Патриарх Иов продолжал обвинительную речь: - Ты - расстрига Григорий, - сообщал подробности о «новом царе» Святитель, обращаясь к народу. - Вспомни, не тебя ли удалил я за тягу к латынской вере в монастырь до особого распоряжения? - спросил Лжедмитрия Патриарх. Самозванец молчал! - Тебя! Тебя! - указал перстом в него Святитель. - Ты не исполнил моего повеления. Ты не дождался отведённого срока, не исполнил наказания, а сбежал к врагам Святой Руси. Пошёл в услужение к польскому королю Сигизмунду. - За какую мзду? - возвысил голос Святитель. - Я поведаю народу - за 40 тысяч злотых! Ты поступил со Святой Русью, как Иуда, который за 30 серебряных монет предал Христа - Бога нашего и Спасителя. Иов остановился на минуту, глубоко вздохнул. - Посему ты - злодей и еретик! - продолжал Святитель. - Тобой поруган образ иноческий церкви Христовой, тобою поруганы заветы святых отцов, тобою поругана слава Русской Церкви. Монах опять возвысил голос: - Но Бог не бывает поругаем! Кто- то из окружения Лжедмитрия не выдержал, оттуда раздался истошный вопль: - На кол, на кол его, наглеца! - На кол, негодяя! - уже всё окружение Лжедмитрия подхватило отдельный вопль. Патриарх будто не слышал угроз бояр- предателей, не повёл даже бровью, не оставил решимости высказать всё, что лежало у него на душе. - Ты окружён езуитами, советниками- ворами, разбойниками! - бесстрашно обличал Иов. - Они научают тебя разорять церкви Божии на Руси, подчинить Русь латинянам, притеснять и унижать русских людей. Твоё указание, чтобы я присягал тебе как государю - смрад адский, измена законному государю, законным порядкам Руси. Сему не бывать никогда! - Будь ты проклят в сем веке и будущем в купе с предателями! - так закончил Иов ожидаемое «восхваление» Лжедмитрия. «Новоявленный царь», наконец, отчнулся. Злоба вспыхнула в Отрепьеве, ярость свела скулы, в газах у него потемнело. Он готов был, будто голодный пёс, растерзать старца, налить в рог его кровь и выпить на виду у всех. Он готов был изрубить Патриарха на куски и разбросать эти куски голодным московским собакам. Но учинить расправу, поднять руку на Патриарха, сказавшего прилюдно настоящую правду, Лжедмирий всё же побоялся. Если учинить расправу, народ мог подняться в защиту Святителя и смести всё войско самозванца вместе с русскими предателями и иноземными наёмниками. - Низложить! - махнул перчаткой Лжедмитрий. Его слуги бросились к Патриарху. Монах остановил их жестом руки. С чувством, что он исполнил великое дело, Иов проследовал в Успенский собор Московского Кремля к Владимирскому образу Божией Матери. Упал на колени перед иконой, прошептав молитву, поднялся. Он снял с себя панагию и положил перед Образом. Так он засвидетельствовал неприятие иноземной власти в лице Лжедмитрия и полный отказ служить ей. Но самозванец сполна выместил свой гнев на семье государя Бориса Годунова, умершего внезапно (13 апреля 1605 года), незадолго до похода еретика на Москву. Сын Бориса, наследник и молодой царь Феодор, был убит, а его мать Ксению, жену Борисову, заточили в монастырь.
11. Раннее солнце осветило окна монастырской гостиницы. Михайлов проснулся с ощущением, что вышел из неведомого мира. Явственно в душе было присутствие светоносного Иова. Припомнив вечер, проведённый с наместником, Иван Андреевич благодарил Бога за то, что приехал сюда. Но надо было уже и возвращаться. Отстояв в храме литургию, Иван Андреевич собрал дорожный чемодан, вызвал возницу и поехал на станцию. Когда он оглянулся, купола обители скрылись за окрестными перелесками. Его переполняли впечатления, он по-доброму вспоминал наместника, беседу с ним. Ни сам полковник, ни архимандрит Филарет, да и никто иной, не могли даже помыслить о том, на что обрекли обитель кровавые кумиры, которые снова замутили Русь и жаждали её истербления. Через какое- то время они уничтожили русскую святыню - Симонов монастырь, несмотря на его славную историю - он просуществовал 553 года. Одобряемые и поддерживаемые Западом, иуды новых времён дышали ненавистью к Святой Руси! В первую очередь они упразднили монастырь, то есть вычеркнули его из живых. Их не смутила народная память о Дмитрии Донском, могилы Пересвета и Ослаби, чудная архитектура. А во вторую очередь приказали всё взорвать, превратить всё в пыль! На святом месте богоборцы построили Дом культуры Автозавода «ЗИЛ», сокращение означало - завод имени Лихачёва. Лишь чудом уцелели несколько построек, в основном, хозяйственного назначения. Лжедмитрии новой эпохи, подобно Гришке Отрепьеву, изо всех сил тужились рассеять в прах и сам русский народ. Они не слышали голос Бога, дошедший до всех людей через Иисуса Христа: «Однако ищите убить Меня, потому что слово Моё не вмещается в вас». Невмещение - вот причина! Якобы великие «гении революции» были устроены так, что не могли постичь, вместить в себя Святую Русь - её храмы, её героев и поэтов, её воинов и пахарей. Всё это вызывало в них отторжение и сатанинское бешенство.
12. Михайлов, как и любой смертный, не мог ведать о грядущем. Иван Андреевич пребывал в светлом духе. Он уехал из Москвы, исполненный радужных надежд. На вокзале губернского центра, куда прибыл полковник, его встретил обрусевший немец Фильц, управляющий усадьбы Петровское. Фильц провел полковника к коляске, запряженной откормленными лошадьми. - Как тут обстановка? - спросил гость. - Слава Богу, потихоньку живём! - ответил управляющий. - У нас в усадьбе были грабежи, пожары? - осведомился Иван Андреевич у Фильца. - Что вы, барин, что вы! - изумился Фильц. - А я слышал, что хаос докатился и до провинции, - продолжал Михайлов. - Не извольте беспокоиться, барин! - управляющий поправил картуз. - Мы сохраняем в усадьбе порядок, хаоса и смуты у нас не будет. - Ну, если так, то возблагодарим Бога! - воскликнул полковник. От вокзала они тронулись в путь. Сельская дорога, хорошо укатанная, бежала среди деревень и полей, взбиралась на холмы, терялась в перелесках. Михайлов с любопытством смотрел на знакомые с детства пейзажи, будто видел их впервые. В окружающей природе не было даже намёка на события, которые сотрясали улицы крупных городов. На полях работали крестьяне. В лугах паслись стада коров и табуны лошадей. На зелёных лужках около деревень бегали ребятишки, Здесь, в северной глубинке, ничто даже отдаленно не напоминало о разоре и бунте, коими уже была охвачена немалая часть России. «Может, спокойно лишь тут? - подумал полковник. - И то хорошо!». На входной лестнице усадебного дома с колоннами Ивана Андреевича с нетерпением ожидали жена и две дочери. Они бросились к нему, когда он подъехал, обнимали, говорили ласковые слова. Сердце полковника билось в счастливом волнении. В большой гостиной комнате по случаю приезда Михайлова был приготовлен праздничный стол, и все уселись за него. Наконец- то, полковник обрёл долгожданный покой, мир, счастье. Светлые радостные глаза Софии - вот она рядом, любимая и желанная. Своим чередом потекли отпускные дни. Они были наполненые деревенскими прелестями, по которым ИванАндреевич соскучился на военной службе: рыбалка на пруду, походы в лес, жаркая банька - чего только не найти в усадьбе! Неторопливое житье в Петровском, закатная тишь, прогулки всей семьей в парке, приятные хлопоты по хозяйству как бы развеяли тревожные думы Ивана Андреевича. Отсюда, из деревенской дали, беседа с архимандритом Филаретом в Симоновом монастыре уже не представлялась грозным предупреждением будущей бури. И слова наместника, и вещий сон утратили прежнюю остроту. Так происходит тогда, когда человек пребывает в душевном размягчении, в расслаблении, а полковник, действительно, был в таком состоянии. Но оно продлилось недолго. Недоброе предвестие напомнило о себе неожиданно. Однажды Михайлов возвращался к завтраку с прогулки по старинному парку и в конце аллеи увидел издали каких- то людей. Он подошёл ближе, это оказались его крестьяне, в том числе и дворовые, все они попросили барина остановиться. Михайлов остановился, с любопытством разглядывал мужиков. «Уж не бунт ли?» - мелькнула у него мысль. Нет, бунтари ведут себя иначе, у бунтарей другие лица - злые, решительные, а эти, вроде бы, без злобы. Словно подтверждая его размышления, от кучки мужиков отделился почтенный старец, когда- то главный конюх в усадьбе Петровское, приблизился к Михайлову. Широкая борода свисала у него до груди. Видимо, он сильно волновался, запершило в горле, старец откашлялся. - Вестимо, барин, не всяк день с вами говорю, - пояснил дед. И перешёл к делу. - Иван Андреевич, мы вот к вам, - говорил старик. - Завтра в усадьбу придут представители новой власти. Об этом мы узнали в точности, можете не сомневаться, наши люди узнали. - И что же из того следует? - невольно сорвалось с языка у Михайлова. - А что следовать- то, - просто сказал старик. - Мы вас уважаем, знаем, что вы добрый, мужикам зла никогда не делали. Мы бы за вас встали горой. Но мы не сможем защитить вас, у нас нет оружия, а с вилами да кольями против них не пойдёшь. Да, барин, это так! - И что же вы предлагаете? - Михайлов посмотрел в глаза старику. - Уезжайте, Иван Андреевич, просим Христа ради, а то попадёте в беду большую. Уезжайте! - Эй, Матвей! - оборотился старик к мужикам, стоявшим сзади. Один из них отделился от кучки, держа в руке большой чемодан. Дед перехватил у него чемодан и протянул Михайлову. - Это вам от нас на память! Не поминайте лихом! Михайлов взял чемодан, поклонился мужикам. - Спасибо, что предупредили. Дай вам Бог здоровья! - Михайлов был тронут вниманием к себе. Но всё же спросил мужиков: - А как же вы останетесь без защиты? - Ничо, мы простые, нас, может, и не тронут, - ответил за всех старик. - Ну, дай Бог! - проговорил Михайлов. - Прощайте! Медлить с отъездом не было смысла. О жестокости новой власти к владельцам усадеб и имений полковник был наслышан. Он не сомневался, что уже внесен в «черный список» и никакое упование на беззаконные действия не помогут. В тот же вечер семья собралась к отъезду. На прощание Иван Андреевич зашел в парк, где уже начинал цвести шиповник. - Ах, какой аромат! - вздохнул он. И слёзы затуманили глаза полковника. Он почувствовал, что, может, больше никогда не вернётся сюда, где провёл юность и молодость, где узнал столько счастливых и радостных мгновений. На станции они дождались позднего поезда, который увозил семейство в сторону Москвы. Можно по-разному истолковать поступок Ивана Андреевича, но тем самым он сохранил жизнь и себе и своим близким. С той поры, когда он уехал из усадьбы, минул почти век. Многое изменилось в мире, но не перевелись в нём чудеса. Можно считать чудом, что кто- то из близких к полковнику людей находился и теперь в самом Петровском, а оно, опять же чудом, уцелело в грозах и бурях отшумевших времён. Это и была Екатерина Михайлова- Губерт, его внучка! - Ах, сколько же я дремала! - спохватилась она и проворно встала с кресла. - Какие я видела сны! А солнышко- то вон как высоко поднялось! По лесенке Екатерина Васильевна спусилась вниз. - Сюзи! Ты где? - громко позвала она Дочь отозвалась откуда- то с улицы: - Иду, мама, иду. - Пора пить чай, - напонимал ей хозяйка. - Ставь на стол пироги с капустой и луком - мои любимые.
13. Водная стихия испокон веков влекла к себе людей. Она показывала им всесилие природы, испытывала своими трудностями, освежала души, а шумящими волнами напоминала о скоротечности земного существования. Из всех водных стихий непознанные нами океаны стоят по свему значению на первом месте. Встреча с Великим океаном, пускай даже мимолетная, манила Михайлову- Губерт неизъяснимой тайной, волновала сердце, возвышала над обыденностью. Она всегда с трепетом ожидала такой встречи. И вот эта встреча снова состоялась. Екатерина Васильевна вошла в большой пассажирский самолёт, в ней ожило предчувствие дальней дороги. Машина покатила по взлётной полосе, ускоряясь, рывком оторвалась от земли, взмыла в воздух над Международным аэропортом имени К.Смита. Мощный лайнер напоминал огромную живую птицу. Он, будто взмахнув сильными крыльями, неощутимо для пассажиров парил в блёклой синеве. Самолёт быстро набирал скорость, а с нею - и высоту. Место Екатерины Васильевны находилось у самого борта. Она взглянула в иллюминатор - под крыльями лайнера внизу всё удалялся и удалялся континент под названием Австралия. Из поднебесья длинное изломанное побережье было похоже на небрежный рисунок, сделанный детскою рукою. Многолюдный портовый город Сидней, заполненный суетными толпами, удививший её причудливыми зданиями и проспектами, из поднебесья уже не представлялся столь огромным, как наяву. Хотя он и был таковым на самом деле. Сидней поражал своими размерами, раскинувшись по берегам больших и малых бухт на площади в двенадцать тысяч квадратых кмлометров. В древности тут обитали аборигены племени кадигал, но явилась из- за океана цивилизация и оттеснила их в глубину долины. Во второй половине восемнадцатого века путешественник Джейм Кук достиг здешних берегов, заново открытую для европейцев землю назвали Новый Южный Уэлс. А сам Сидней, основанный в 1788 году, нарекли в честь лорда Сиднея, министра колоний Великобритании. Он остался в истории тем, что предложил ссылать сюда каторжных и заключённых- переселенцев, которыми были переполнены тюрьмы Лондона и других городов метрополии. Так имя «главного колонизатора» Англии обрело себя в названии самого крупного города Австралии. Но Екатерину Васильевну история уже не волновала. Теперь всё её внимание занимал зеленовато- голубой простор, разлившейся под крыльями самолёта на четыре стороны света. Он, этот неизмеримый простор, завораживал, притягивал, поражал воображение своей необъятностью. В знойной дымке летнего дня Великий океан простирался всё шире и шире. Бескрайность стихии, её сокрытая мощь, о которой можно было догадаться по белым барашкам на гребнях волн, томила неизвестностью. Суетная жизнь на земле как бы отступала перед необоримым водным величием, теряла надуманную важность и обременённость заботами, всякими хотениями и самомнениями. Великий океан обдавал душу дыханием непостижимой для земного разума Вечности! И ей представлялось, что она исчезает в этой Вечности, растворяется в ней.
14 Убаюканная мерным гудением самолёта, Екатерина Васильевна сладко задремала, погружаясь в какой- то неведомый мир. Екатерине Васильевне почудилось, будто кто- то невидимый разговаривал с нею. Она не могла определить его лицо, не видела его самого, то есть существа, и даже, так ей казалось, не слышала и сам голос. Но, к своему удивлению, женщина воспринимала всею своею душою услышанные слова, к тому же воспринимала их всё сразу, а не по отдельности. « - Мне дано узнать, узнать лишь отчасти и поверхностно, малейшую часть законов природы, чтобы из этого познания, составляющего плод тысячелетних усилий и славу ума человеческого, я заключил положительно о существовании Ума неограниченного, всемогущего. Возвещает Его, громко проповедует природа. Во мне естественно существует понятия о Боге: понятие это не может быть не запечатлено неомраченным сознанием, которое почерпает душа из рассматривания природы чистым оком. Непостижима она для меня! Тем непостижимее делается она, чем я более ввожусь в постижение её! Должна быть она непостижимою, будучи произведением непостижимого Бога! Непостижимо для меня раскинут широкий свод небес, утверждены на своих местах и на своих путях огромные светила небесные: столь же непостижимо произрастает из земли травинка, небрежно попираемая ногами…» Она верила в то, что услышала, понимала всю его справедливость. Как бы помимо собственной воли, женщина вступила в диалог с Голосом, который беседовал с нею откуда- то, может быть, Свыше. - Если и всякая травинка управляется волею с Неба, - сказала она, - то океан Великий, над которым я теперь лечу, и подавно. Это всё я понимаю! А я сама? Я - человек! Что я такое? Скажите, если это можно! « - Сияние отражённого света! - вдруг услышала она. - Человек - отблеск существа, и заимствует от этого Существа характер существа». - Вот как! - изумилась Екатерина Васильевна. И сразу отчнулась от дермоты.
15. Лайнер летел уже в полной ночной темноте. И, вероятно, Великий океан остался давно позади. - Отблеск! - прошептала Екатерина Васильевна. - Всего лишь отблеск! Мимолётный отблеск - будто свечение робкого луча, пробившегося из- за туч. Или отблеск - будто росчерк грозовой молнии в ночи, за ним не успеваешь взглядом. Ей это показалось очень странным. «Неужели и я в этом мире всего лишь Отблеск?», - пронеслось в голове у неё. Душа её почему- то не принимала такое определение. Может, только потому, что ещё не до конца вникла в него, ведь оно прозвучало для неё впервые. И прозвучало так необычно! Ей казалось, что, кроме Отблеска, у неё есть ещё и что- то своё, неповторимое, присущее только ей и больше никому. Не похожа ли судьба её дедушки - Ивана Андреевича на такой Отблеск? «Да, вполне похожа!», - подумала Екатерина Васильевна. И вспомнила некоторые подробности семейной хроники. Из замутнённой смутой Москвы полковник Михайлов попал на юг Российской Империи. Там его повысили по службе - присвоили звание генерала. Даже короткое время Иван Андреевич послужил губернатором Ставропольского края. Когда волны революции накрыли русский юг, Михайлов, как и другие царские офицеры, перебрался на берег турецкий, а оттуда в Чехию, где и появилась на свет Катюшка. Ещё с младенчества Катя привыкла, что дедушка брал её на службы, она приобщалась Церковных таинств. Дома дед помогал ей учить наизусть молитвы. Повзрослев, Катя стала вполне воцерквовлённой девушкой. Таковой, воцерковлённой, оставалась она и во все годы своего пребывания на удалённом континете, куда она попала по стечению обстоятельств. Как это произошло? Однажды дедушка пришёл домой сильно не в духе. О чём- то он долго говорил с Софией Алексеевной. После этого разговора бабушка собрала вместе всех домашних на совет. - Нам опять надо убежать куда- нибудь, - объявила она, едва сдерживая слёзы. Все промолчали, кроме малышки. - Зачем нам убежать куда- то, бабушка? - удивленно подняла на неё глаза Катя. - Тебе ещё не понять, - строго заметила София Алексеевна. - И послушай, ягодка моя, иди в другую комнату, поиграй пока, у нас разговор для взрослых. Когда внучка удалилась, София Алексеевна продолжала: - Здесь, сами видите, становится всё хуже и хуже. Лучше и не будет, если и сюда добрался «изм». И нас, думаю так, в покое не оставят. Хотя на дворе стояла уже другая эпоха - прошло четыре года после окончания второй Мировой войны, всё же опасения Софии Алексеевны, возможно, имели под собой какую- то почву. - Давайте уедем на край света, - предложил получех Василен, он был отецом Катюшки. - Если «всеобщий коммунизм» придёт и туда, то уж бежать будет некуда. Все посмотрели на него. - Где он, твой край света? - просила София Алексеевна. - Австралия, далёкий континент! - отчеканил зять. - К тому же для нас не будет проблемы с языком - там по-английски говорят, а мы английский знаем. На том и остановили семейный выбор. Молодые стали собираться в путь- дорогу. Иван Андреевич и София Алексеевна, поразмыслив и взвесив все «за» и «против», всё же не поехали вместе с семьей любимой ими дочери, сославшись на слабое здоровье. Но и они недолго прожили на прежнем месте, вскоре покинули Прагу, отбыли в Париж, где уже собралось немало русских, выжатых туда из России революцией. Сами французы, включая руководство Франции и влиятельных политиков, благоволили к ним, вынужденным беженцам. Для царских офицеров французское правительство отдало в Париже большой дом, выплачивало им пенсию. Их кормили русской едой. Здесь же располагалась и небольшая по размерам домашняя церковь, что для Ивана Андреевича было главным условием существования за пределами Родины. «А не есть ли и вся моя жизнь тот самый Отблеск? - неожиданно перевела размышления с дедушки на себя Екатерина Васильевна. - Похоже, что так! Всё было - счастливое и хорошее, но всё промелькнуло так быстро, как в коротком сне!». В незнакомой стране семье пришлось не сладко. Неожиданно заболел её отец, на зарплату матери было невозможно прожить, и Катюшка, чтобы помочь семье, в 16 лет устроилась в больницу, ухаживала за пациентами, которые не могли сами себя обслужить. Вечерами она спешила на занятия в школу, надо было получить хотя бы среднее образование. В их группе, в той самой школе, оказался бывший военный морской офицер. Он сошел на берег, то есть оставил службу, и теперь добирал знания, чтобы овладеть какой- то мирной профессией, близкой к медицине. Может, это обстоятельство и сблизило Катюшку с ним, потому что она всегда мечтала о медицине, желала стать врачом. Однажды, когда они возвращались с занятий, бывший офицер Чарли предложил девушке: - Хотели бы вы пойти в кино! - О, да! - отозвалась она. - Я очень хотела бы пойти в кино! Они направились в кинотеатр. Через пять недель после их знакомства Чарли напрямик спросил Екатерину: - Хотели бы вы выйти за меня замуж? Екатерина громко рассмеялась. - Нет, по-русски это делают не так, - сказала она Чарли. - По-русский говорят так: « Я прошу вашей руки и предлагаю вам моё сердце на веки вечные!». Чарли повторил то, что проговорила Екатерина, слово в слово. - Ну, теперь другое дело, - улыбнулась она. Так Катя стала женой Чарли, ей было 22 года. Где все эти радости, волнения, счастливые минуты, встречи, расстования, новые объятья? И где Чарли? Он уже отошёл в мир иной. Осталась одна радость - дети и внуки, которые помнят и чтут Чарли. Но среди настигающих утрат и потерь у Екатерины Васильевны появилась опора, которая помогала ей сохранить себя и идти вперёд. Это был храм! Православный храм Петра и Павла, который распологался в центре большого города, при нём Екатерина Васильевна организовала благотврительное общество «Марфы и Марии».
16. - Дамы и господа! - произнесла по-английски стюардесса. - Через десять минут наш самолёт совершит посадку в аэропорту Парижа, это конечный пункт нашего рейса. Желаю вам приятного приземления! С затаённым волнением оглядывала Екатерина Васильевна очертания города, где она в последний раз бывала двадцать с лишним лет назад. Тогда ещё здравствовали милые бабушка с дедушкой. Как давно их нет на белом свете! В память о них она и взяла фамилию бабушки Софии и дедушки Ивана - стала Михайловой, но к этому потом добавила и фамилию мужу - Губерт. Теперь прилетела сюда навестить могилы близких и дорогих предков. Их пришлось в своё время похоронить во Франции. Устроившись на некоторое время у хороших знакомых, Екатерина Васильевна на другой день поспешила к отеческим гробам. На обычном французском кладбище Екатерины Васильевны довольно быстро нашла могилу дедушки. А вот могилу бабушки она долго не могла найти. Но помнила же, помнила - они лежали рядом друг с дугом. Так и не найдя заветную надгробную плиту, Екатерина Васильевна отыскала служителя и обратилась к нему. - Вот здесь, - сказал она по- французски, - была похоронена моя бабушка. Я помню. Но почему нет могилы? Чуть согбенный француз, с длинным носом, в надвинутом на лоб картузе, из под которого торчали седые пряди, внимательно выслушал её. - Извините, мадам, - ответил он, - её могилы, этой вашей бабушки, уже не существует. - Как не существует? - изумилась Екатерина Васильевна. - Я сама была на похоронах, да и потом приезжала на её могилу? Служитель спокойно воспринял её вопросы. - Видите ли, мадам, вы много не знаете, - объяснял он. - Вы живёте в другой стране, а у нас во Франции установлен такой порядок. Если через 15 лет после погребения родственники не внесут плату за могилу, то место вы теряете, а останки погребённого вынимают и кладут в коммунальный гроб. Он, довольный своим разъяснением, замолчал. Гостья подавленно молчала. - Вы разве об этом не слышали? - спросил служитель. - Нет, не слышала, - огорченно ответила Екатерина Васильевна. В ней закипело чувство возмущения. Как же можно так поступать? Неужели во Франции, в сей цивилизованной стране, уже стали делать бизнес и на мертвецах, зарытых в землю? Что это - скаредность, крайнее жидовство, хапужничество? Ясно, что служитель не будет отвечать на такие вопросы. - Извините, повторите, в какой гроб положили мою бабушку? - уточнила Екатерина Васильевна. - Мадам, это не гроб, а коммунальная могила, - охотно ответил служитель. - Останки вашей бабушки были перенесены туда. Она заплакала. - Ну, ну, успокойтесь, - попросил длинноносый. - Ничего страшного не произошло. Так поступают со многими. - Это ужасно! - проговорила она сквозь слёзы. - Можно посмотреть эту коммунальную могилу. - Да, я вас проведу, - ответил служитель. Они подошли к сооружению, напоминающему собой небольшую часовню. Зашли вовнутрь. В каменном полу зияла большая круглая дыра. - Вот здесь! - пояснил служитель. - А можно оттуда останки моей бабушки достать? - спросила она. Длинноносый хмыкнул и слабо рассмеялся. - Достать? - удивился он. - Там же все кости перепутаны! Коммунальная могила! Оттуда достать ничего не возможно, на останках не пишут имена и фамилии, всё смешивается… И он был прав. Екатерине Васильевна опять заплакала. - Мадам, - попросил служитель, - пойдёмте со мною. Он привёл её к могиле дедушки. - Боюсь, мадам, и с вашим дедушкой произойдёт то же самое, - предупредил служитель. - Поспешите внести оплату!
17. Уход бабушки в неизвестность очень огорчил и расстроил Екатерину Васильевну. Но её ждала и ещё одна неприятность. Когда она зашла в помещение, где находилось управление кладбищем, то оказалось, что и бывший генерал Михайлов уже внесён в список тех, кого «надо вынимать». Екатерина Васильевна лихорадочно искала средства на спасение дедушки от коммунальной могилы. От знакомых, у которых остановилась, она позвонила сыновьям за океан, после связалась с двоюрдным братом, жившим в одной из южных стран. Общими усилиями собрали деньги. Ранним утром Михайлова- Губерт поспешила в конторку, внесла плату за место на кладбище, и облегчённо вздохнула, получив квитанцию. В следующие дни Екатерина Васильевна наняла рабочих, попросила их починить крест. Они быстро отреставрировали надгробие. - Слава Богу, - проронила она, припала к обновлённому кресту. - Теперь, дедушка, с тобой не случится то, что произошло с бабушкой. Внучка поцеловала фотографию генерала, вмонтированную в могильный крест, и вдруг почувствовала, будто какая- то сила приобняла её за плечи, будто услышала дедушкин голос: «Побудь со мной ещё!». «- Вообще нет времени для Бога, - вдруг прозвучал в её сознании откуда- то Голос, который она теперь узнала. - Нет для него и будущего времени. Имеющее совершиться предстоит уже совершимся лицу Божию, и загробная участь каждого человека, долженствующая истечь, как естественное следствие, из земной произвольной деятельности его, известна уже Богу, уже решена Богом. Несоделанное моё видесте очи Твои, всесовершенный Бог! Исповедал это вдохновенный Пророк; исповедать это должен, по логичной необходимости, каждый человек!» Затих Голос так же неожиданно, как и возник, оставив в душе Екатерины Васильевны неизъяснимую теплоту, лёгкость, исходящую из сердца радость. В таком расположении чувств вернулась она в квартиру своих хороших знакомых, рассказала им о том, что с её дедушкой теперь всё в порядке. - Дальше- то что будет? - спросила знакомая. - Когда ты ещё соберёшься в Париж? Да и возраст у тебя уже даёт о себе знать. - Когда опять прилечу - это одному Богу известно, - сказала Екатерина Васильевна. - Как уж получится. - Надо бы тебе о дедушке всё- таки подумать, - посоветовала хозяйка. - Да, надо! - согласилась гостья. Помолчав, Екатерина Васильевна хлопнула себя по лбу: - Что тут думать! - она оживилась. - Петровское! Вот ответ! - Почему бы и нет, - поддержала её хозяйка. После этого разговора само собой пришло решение - перевезти прах генерала на Родину. Но просто подумать и принять решение, а осуществить его - это весьма и весьма не просто. Екатерина Васильевна не привыкла отступать от задуманного, сразу принялась за хлопоты. В этот приезд она отыскала в Париже в одном из храмов православного священника, рассказала ему о дедушке и своём желании отправить его останки в Россию. Отец Николай, выслушав Михайлову- Губерт, дал ей благословение на доброе дело. Осуществить задуманное оказалось труднее, чем представлялось мысленно. Предстояло пройти немало всяких разрешительных инстанций, получить в них положительные ответы. В посольстве России у Михайловой- Губрет спросили: - Как мы узнаем, что он был русский? Действительно, как! - Боже, - взмолилась Екатерина Васильевна, - где же я возьму подтверждающие бумаги? Их просто не было. Но она и не думала опускать руки. Быстро написала и по срочной почте отправила письмо в село Петровское. Она адресовала послание Людмиле Луговой, старосте церковного совета - к тому времени в усадьбе возродили православную общину и начали восстанавливать храм в честь Порова Богородицы. Довольно быстро из села в российское посольство пришёл факс с ответом: « Да, Иван Андреевич Михайлов был последним владельцем усадьбы», - утверждалось в нём. Посольство Российской Федерации дало согласие на перевозку праха бывшего генерала. Но самым трудным оказалось другое - нужно было заручиться согласием многих родственников, их мнение обязательно учитывалось по юридическим правилам. Вдруг кто- то стал бы возражать? И один из них, действительно, горячо возразил: - Зачем разлучать супругов? - настаивал двоюрдный брат из южной страны. - Их браку было 60 лет! Некоторые столько и не живут на свете! А мы хотим их разъединить. Я считаю, надо оставлять их вместе, не надо дедушку перевозить. Екатерине Васильевне отстаивала свою точку зрения. - Послушайте, как же их оставлять вместе, если они давно уже не вместе? - не отступала она. - Вы забыли, что их разлучили без нашего согласия, без нашего участия. Вы забыли, что бабушка находится не с дедушкой, а в другом месте - в коммунальной могиле. - Ужасно! - продолжала она. - Там ничего не написано, останки всех смешивают. Если бы увидели, то поняли бы меня. Может, и мы в будущем не сможем заплатить за могилу дедушки? Что тогда? Гроб коммунальный? Нет, увольте! Наконец, родственник внял её доводам.
18. Очередная весна пришла на земные просторы и вступила в пору цветения. Тёплым утром по отдельности в Москву прибыли из Франции: Михайлова- Губрет в аэропорт Домодедово, а Иван Андреевич в своём гробу - в аэропорт Шереметьево. Так получилось! Когда Екатерина Васильевна приехала за грузом в Шереметьево, то ей сказали: - Мы рады вас видеть! И то - хорошо! И на том - спасибо! Насколько искренне приветствовали её работник грузового отделения аэропорта, стало ясно чуть позже. Они оформляли документы так долго, столь придирчиво и занудливо, что Екатерине Васильевне коммунальная могила в Париже показалась детским лепетом по сравнению с волокитой в Шереметьево. То с неё требовали не существующие бумаги, то - копии с существующих документов; то посылали из 20 кабинета в 5, а из 5 - в 20; и даже послали в 12 кабинет, где на дверях висела табличка: «Вход только для служащих»; то требовали поставить печать на копии документа, а печать там уже стояла. Екатерина Васильевна спотыкалась от усталости, вторые сутки она была в дороге. В одном из окошков, куда подошла очередь Екатерины Васильевны, ей без обиняков заявили: - Вам надо подготовить доклад о том, что вы везёте, откуда и зачем. Понятно вам? - Нет, не понятно! - ответила она. - Что за доклад? Я не понимаю! Возле другого окошка, за которым постоянно курила служебная дама, Михайлова- Губерт не выдержала. - Вот я вернусь за границу, - пригрозила она, - и обязательно напишу рассказ в духе Антона Павловича Чехова о том, как в России требуют печати, подписи, копии. В очереди дружно засмеялись. Может, такое намерение иностранки как- то воздейстовало на служащих аэропорта. Они вдруг оборвали волокиту и поставили печать на разрешительной бумаге. Наконец, машину с грузом выпустили из аэропорта. На рассвете она благополучно доехала до места. В усадьбу прибыли гости, пришли люди из окрестных деревень. Прах русского генерала предали земле на небольшом фамильном кладбище со всеми воинскими почестями. Иван Андреевич всё же оказался прав - он вернулся на Родину! В тот памятный день в старом парке зацвёл шиповник. Екатерина Васильевна, выкроив свободное время, шла по аллее и вдыхала аромат роз на кустах. Я смотрел на неё со стороны и ощущал что- то невероятное. Она всё удалялась и удалялась, как бы перемещалась в мир, неведомый мне. Я видел, как от неё оставался только отблеск. Не выдуманный, не ложный. Отблеск был настоящий!
2022- 2026 гг. |
||||
|
| ||||
|
|
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
Наш канал на Дзен
|
||||
|
||||
