«Зло и грех пожирают в человеке всё
  человеческое, зло ненасытно и
ненасытен человек  во зле».
 Архимандрит Иоан (Крестьянкин).

1.

Откуда прилетела радость?

Дед Егор  не знал. 

Сердце  просветлело, как в  детстве. Тела будто  не стало.  Чудилось, вот-вот  взлетит в утреннюю синь,  где за огородами парил ранний ястреб,  высматривая добычу.

Непередаваемая радость охватила  старика.

И откуда взялась?

В благостный  момент, боясь  её спугнуть, он оглянулся. Не  подсматривал ли кто? И, не обнаружив никого, присел на  скамейку. Сколько  прожил  здесь, а  как бы  впервые увидел  окрестности.

Ближний  лес,  ещё полный  яркой зелени, обрамлял поле с нежными  изумрудами  озимых.  Солнышко брызнуло на  луг, и  заблистала  августовская  роса, точно  по жёстким травам рассыпали бисер. Всякие пичуги кружили, взлетали, садились на ветки, щебетали.

- Благодать-то! - шептал дед. - Слава тебе, Боже!

И неторопливо  перекрестился.

Чувствуя  неизъяснимую  радость,  непременно  хотел  с кем-нибудь поделиться. Но  с кем? Деревенская улица в эту  рань была безлюдной. Дачники, утомлённые  суетой города, спали. Те же, что  безвыездно  жили  и вставали с зарёй,  уже погрузились в неисчислимые  хлопоты.

Ну, что ж!

Собеседник мог  быть и не обязательно  в людском обличье.

Он  вспомнил что-то, поднялся и потопал  в огород. На боковой меже, ближе к изгороди  вдруг  замер, прищурился, глядя вдаль.  Раз-другой потоптался  на месте, а после  быстро прошёл к молодой яблони. Она стояла выше его седой  головы, а  когда  покупал её в питомнике, едва доставала  до  колен. «Время бежит закатами и восходами, - подумал он, - молодоё тянется верх, старое принижается и уходит в землю…».

Егор Иванович  протянул  руку к  веткам, где  среди листьев сияли  яблоки, начинавшие краснеть.  И стал  поглаживать их, ласково приговаривая что-то.  Первый раз  она плодоносила, и так обильно, будто творить большой  урожай ей  привычно. Он  посадил деревце, когда родился внук Андрей у его сына Владимира,  Так Егор Иванович отметил появление на свет продолжателя рода Семёновых. И со дня на день ждал  повзрослевшего  Андрюшу, чтобы преподнести  ему  самое красивое яблоко. И, наверное, самое вкусное. Да, вкусное, в том не было сомнений, хотя  Егор Иванович и  откладывал пробу яблок.  Не сорвал ни одного,  сдерживал себя -  так он  любил внука.

Хороша  яблоня-красавица!

«От неё и  радость! - объяснил он своё чувство. - А я-то  чаял,  что благодать от Господа.  Эко,  возомнил о себе любимом!  Кто я, чтобы мне  её посылать? И  за что? Грехов  за мной не исчислить, а  захотел Божьей  милости! Заслужить её  надо, а не получить  даром …».

Тут он  подумал, что вот  опять и согрешил собственным умом.  Ну что будешь делать с собой! А как согрешил?  Да стал рассуждать за Бога  и решать  за  Бога.  Разве позволительно смертному иметь сию  дерзость, пока он ещё на земле? «Совсем  растерял осторожность по старости, забыл страх Божий, - вздыхал дед и покачивал головой. -  И всё же что-то было из Горнего мира.  От одной яблони такая радость не пришла  бы…».

Всем  наитием он попытался сохранить её, как бы остановить, припасти впрок на весь день, а, может, и на завтра. Сердечных сил для столь великого дела ему  не хватило. Егор Иванович почуял, как радость безвозвратно пропадала в закоулках  души, истаивала, будто ранний  снег на солнце. И окрестный мир, ликующий  птичьими  голосами,  уже не представлялся  ему неповторимым чудом.

Надо  идти в избу, затопить  малую печь, сварить кашу, а заодно накормить  проворную дворняжку, что  тявкала во дворе. Её, сбитую машиной на трассе, он случайно увидел, подобрал и выходил.

2.

И было новое  утро.

Утро, совсем не похожее на то,  вчерашнее.

Вместо  светлости, что накануне изливалась в избытке,  по небу ползли  пузатые тучи, ленивые, заспанные. Переваливались с боку на бок,  они не хотели  излить  дождь, лишь  изредка роняли крупные холодные капли. Ударяясь о сухую дорогу,  капли  разлетались  брызгами. «Да  и к лучшему  непогодь,  - подумал дед. -  До города  смотаюсь».

Там у него полно  хлопот. Запасные цепи для бензопилы,  брусок для ручной косы-литовки, гвозди  и скобы,   изоляционная  лента, мыло -   всё  надо  прикупить.  Не забыть и некоторые  продукты,  а  овощи свои  росли. Да, и припасти  «гостинцы» мышам,  с луговин  уже  скоро  вернутся в хозяйский двор  «наводили  порядок».  Подобрать для них  какое-нибудь  сильное  средство,  чтоб  не повернули против деда. А  повернуть-то могут, ещё как могут!  Ума  хватит, хоть и малые твари.

Как-то  рассыпал  им  «еду» -  красные  зёрна.  Прибрал в избе, взял пилу и топор и  отправился  по дрова.  В округе стояла поздняя осень.  Землю подморозило, самая лучшая  пора рубить чернолесье. Несколько дней  орудовал  на делянке,  валил олешник, обрубал ветки на, разделывал стволы  на  чурки. В заботах забыл про «мышиную войну». Когда вспомнил, поспешил во двор посмотреть.

В местах, где он  сыпал яд,  ни одного зернышка. Чисто!  Скушали! «Так вам!» - с удовлетворением  подумал. Тут же,  на широкой лавке, стояли валенки. Егор Иванович  взял валенки в избу, поставил около печки погреться.  Перед сном, намереваясь  почитать  книгу о русских подвижниках,  захотел  обуть валенки, всё ногам теплее.  Ноги упёрлись во что-то твердое. Дед снял один валенок, запустил внутрь  руку,  достал что-то твёрдое

«Тьфу!» - с досадой выдавил.

 Предназначенная для мышей «еда» оказалась аккуратно сложена, зерно к зерну, в обоих валенках.  Вот  и говори, что у грызунов  нет извилин  в мозгах. Есть, и, наверное, не одна.

Отомстили  мыши  - факт.

 Молодой продавщице  Егор Иванович поведал про  уловку мышей.

- Упаковку вот эту  возьмите, препарат порезан  пластами - мыши  не утащат, - порекомендовала.

Дед последовал её совету.

С  покупками спешил  по шумным улицам  на последний рейс  автобуса. За несколько часов  устал от большого города, будто прожил в нём годы. Теперь, Слава Богу, уселся на сиденье  и  дремал, пока автобус преодолевал  автомобильные пробки.  Когда выехали на трассу,  замелькали поля, перелески, дед очнулся,  жадно всматривался в знакомый  пейзаж.

Из-за туч выскочило солнышко, на  минуту-другую  осветило  даль, и Егор Иванович, подчиняясь  правилам небесного света, перенесся  в свою далёкую  молодость.  Увидел себя, как пахал на тракторе те косогоры, что проплывали за окном автобуса. Теперь  угодья  уже одичали, заросли кустами и чернолесьем. Увидел себя,  как сеял лён,  и как  поле  в середине лета становилось  сплошным голубым ковром. Увидел себя,  как  убирал лён под августовские росы.  Увидел и  красавицу  Анну,  единственную любовь,  ставшую женой,  и подругой, тогда ещё десятиклассницу, ловко собиравшую тресту  и связывающую в снопы.

Да с ним ли всё это было? Или с кем-то другим?

Егор Иванович едва  не заплакал от охвативших воспоминаний.

Пахал, сеял, убирал, жил честно. И тут  вздыбили Русь «новые люди», ему настал  срок  пенсии. Пошёл в бывшую колхозную контору, а ему сказали, что архив сгорел, документов нет, а трудовая книжка не счёт, начислили три тысячи – существуй, как хочешь. Сколько порогов обил, сколько слов потратил, насилу удалось хоть как-то поправить пенсион. Да,  щут с ними, Бог даёт здоровье, и то ладно…

Чтобы отвлечься от былого,  достал книжечку, купил  в церковной лавке, водрузил на нос очки, открыл страницу наугад. «Человек должен постоянно помнить, что Господь назначил ему в поте лица снедать не только вещественный, но и духовный хлеб свой; человек должен непрестанно помнить, - читал Семёнов, - что он на земле во временном изгнании, что он - земля, что он должен возвратиться в землю, из которой создан. Об этом всё на земле непрестанно напоминает ему. Он находится в непрестанном разнообразном страдании, в борьбе с собственной злобою, в борьбе с злобою ближних своих, в борьбе со стихиями, в борьбе с землею, ради его проклятою и повинующеюся ему только при пролитии кровавого пота…».

Егора Ивановича  поразили строки.  Будто не он  сам  читал, а  слышал суровое  наставление  от  старца, что  обращался не к кому-то безымянному, а  именно к нему. «В борьбе со злостью,  - шептал дед,  - в борьбе…». Разве не прав мудрец?  Не  единожды Семёнов  ходил  «во злобе», не умея её побороть, не умея понять, откуда  она  бралась, почему крутила-

мутила всё нутро, будто леший  болтал там, внутри,  верёвкой.  

Вспомнил  Егор  и свою  Анну,  давно отошедшую в мир иной. Сколько  потерпела она от него плохих слов, гнева, раздражения  по поводу и без повода  - не сосчитать ни на пальцах, ни в уме.

«Виноват, виноват! -  шептал дед. - Прости меня, милая, прости!»

А злоба на  «ближних своих»!  Нет,  её он изжил до конца, чуть что - всплывали обиды,  укоры, осуждения…

- Хватит  дремать? - толкал Семёнова  знакомый из заречной деревни. -   Остановку проспишь!

- Ох,  и проспал бы, - засуетился Егор Иванович. - Спасибо, земляк. Давай, заглядывай,  яблоки у меня  уродились  ныне - яблок  таких  ни у кого  нет. Приходи,  угощу!

- Зайду, - пообещал Алексей Грязнов.

 С ним Семёнов дружил  с детской поры.

От переполненной гулом автострады  шла старая дорога редким перелеском, а  перед  деревней  выворачивала на пригорок.  Дед  бодро поднялся на него и ещё быстрее зашагал к дому. Егор Иванович  разложил  покупки.  Он любил, чтобы всякая  вещь имела своё место. Пока  кушал щи, кашу, пил чай,  на дворе уже  хозяйничали  сумерки. Он поднялся из-за стола и почувствовал, что  чего-то не хватало. Ах, да -  забыл проведать яблоню. Накинул  куртку, вышел во двор.

Егор Иванович  вступил на межу и похолодел,  будто на него с размаху вылили  ушат  ледяной воды.

Яблоня стояла пустая! 

Ни одного яблока  на ветках!

Ощущение - будто никогда  их и не было. Хотя ещё утром  литые  плоды  радостно красовались .

- Что я скажу Андрею? - проронил дед.

Найти оправдание  перед внуком  представлялось  невозможным.

Тоненькая слезинка  катила по  щеке.

«Кто украл? За что? Кому я не угодил?» -  мысли путались.

Пребывая  в оцепенении, медленно пошёл  в избу.

Не стал  зажигать свет, не раздеваясь,  лег на диван. Тишина заполнила горницу и весь дом.  Егор Иванович глядел  в темень, будто пытался увидеть  что-то  сокрытое в ней,  понять что-то неведомое, и не мог ни  увидеть и ни  понять ничего. Только горечь  на душе.

Ворочался, вздыхал,  к середине ночи  забылся   нерадостным  сном.

3.

И было новое утро.

«Дзинь, дзинь, дзинь…».

Кто-то настойчиво стучал в окошко.

Дед оторвал голову от подушки и  понял, что проспал утро. Солнечные полоски трепетали по  половицам избы, во дворе тявкал Тузик.  Накинув рубашку, он  ступил  в коридор и  отворил  дверь. В проёме стоял  Тимофей  Беленький. Так прозвали  его из-за большой любви к «беленькой» - к водке. 

 Тимофей Михайлович Назаров был пенсионером, как и Семёнов.

- А я, значит, иду мимо. Смотрю - у тебя тишина!  Давай, думаю, постучу. Мало ли чего?  Бывает и случается чего. Как здоров?

- Слава Богу! - отозвался дед.

- Так это, заходи, чего мы здесь толкуем, - предложил  хозяин. - Чай, если хочешь, поставлю.  А беленькой, сам знаешь, я уже  не держу, завязал…

- Знаю, как же! - в голосе Тимофея  прозвучала жалость к  аскетизму Семёнова. - Да я, значит, с утра и не употребляю, Боже упаси. Чего заходить? Я  просто постучал - проведать. Давай тут присядем, покурим.

Они присели на скамейку у дома.

Тимофей закурил и  тревожно взглянул на соседа.

- Смотрю,  ты расстроенный!  Или нет?

Грешным делом Егор Иванович подумал,  уж не Беленький  ли обобрал яблоню? Чего  он так ластиться, заботу проявляет? Но мгновенно Семёнов вспомнил, что Тимофей, при всём своём пристрастии к  беленькой, никогда ничего чужого не брал. В  Помазкине об этом знали все. И Егор Иванович отбросил лукавую догадку.

- Ты, Тимоха, как экстрасенс, -  ввернул дед  иностранное словечко, - всё насквозь видишь. Угадал!

- Ну, выкладывай! - потребовал Беленький.

- Я вчерась  из города  вернулся, а яблоньку-молодицу мою обтрясли - выдохнул  дед. - Ни одного яблока,  хоть бы,  курам  на смех, один оставили…

- Не может  быть! - Беленький встал. - Покажи.

Они прошли в огород, и Тимофей сам убедился в том, что яблоня пустая.

- Да, - глубокомысленно протянул сосед. - У кого же поднялась рука? Не знаю, кто бы мог такое сделать!

Они опять присели на скамейку.

- Я, значит, думаю,  если бы обтрясли  у додика-москвича, так бы ему и надо буржую, - заговорил Беленький. - Если б обтрясли у жадины  Нины, идёт крутит одним местом, тоже ладно бы. Но у тебя? Ты же  никогда ни одной мухи не обидел. Кому ты что-то плохое сделал?

- Будет тебе, Тимофей, , - остановил его Егор Иванович.

- Нет, значит, подожди, - всё больше горячился Тимофей. - Ты Егор не прав. Но я, значит, так  скажу: не скорби, не переживай. Пусть переживает тот, кто это сделал. Вот ему надо переживать - он же грех совершил, а не ты.

Егор Иванович  хотел  ещё остановить соседа.

- Подожди, - возразил Беленький, - я не всё сказал. - Попомни моё слово - отольётся тому, ох, отольётся.  Я, значит, помню в Сметанине у нас, ты знаешь, я оттуда сюда переехал, была  история…

Беленький неторопливо изложил  свою историю.

Ничем не выделалась она  из  жителей в Сметанине: муж Николай - шофёр, двое детей, сама  в колхозе. Когда из села люди стали разбредаться  кто куда,  у всякого на то была своя причина,  неожиданно у неё  проявились  «редкие способности». Тётка Таня  стала  крупным «специалистом» по оставленным до лета  домам односельчан. Наступала  темная  пора - пошла шастать, всё подбирала, как  пылесос: посуду, одежду, обувь, продукты, если  находила.  А уж  после  тащила на рынок. В селе некоторые знали, а некоторые догадывались о проделках тётки, но молчали, делали вид, что ничего не знали. И опять же: разве в послевоенной деревне такое было  возможно? Нет, конечно. Тогда бы её зараз вывели на чистую воду. Теперь крестьянский мир изменился, и тётка Таня этим пользовалась.  И до того она  навострилась в пакостном ремесле  -  ассом стала! Бывало, обчистит какую избу, а поутру бежит на почту, даёт телеграмму хозяину: « Дорогой Василий Петрович, срочно выезжайте, ваш  дом обокрали».

 Знамо дело,  тот бросал всё и на первом поезде приезжал из Питера. По приезде ,  сразу шёл к благодетельнице. «Татьяна Васильевна, спасибо, что сообщили. Я вам обязан, - кланялся . - Кто же  мог это совершить?». «У нас тут из города молодежь балует, - охотно поясняла  она.  - Вон к Юрию Ивановичу ночью залезли через двор,  инструмент  унесли, песок сахарный был - унесли, две банки меда литровые, не успел в Москву увезти - унесли. Вот, дорогой ты мой, Василий Петрович, что у нас делается. И управы никакой не найти. А кто будет искать? В милицию обращаться бесполезно…».

Питерский жилец шёл в свой родной дом, где были сломаны двери, начинал подсчитывать убытки и приводить двери в порядок.

- И чего ей только не хватало? - спросил Тимофей у Семёнова. - Дом как дом, огород, корова, дети, муж. Чего ещё?

Егор Иванович пожал плечами и ничего не ответил.

 -Знаешь, чем она кончила? -  снова обернулся Тимофей к соседу.

- Чем же?.

- Жутким концом, не человеческим, - Беленький достал сигарету, зажёг спичку. - У  них  какой-то сабантуй  отмечали то ли праздник, то ли день рождения. У невестки гуляли. Тетка отлучилась в  свой дом, рядом там. После  кто-то прибежал и жутко закричал: «Убили!». Кого убили? Зачем? Оказалось, зарубили топором, якобы, младший сын…

-На всё Божья воля! - вздохнул Семёнов.

-Так-то оно так! - кивнул Беленький.

Они  помолчали.

- У меня только одна неувязка - хотел внука угостить яблоками, сулился приехать на днях, а теперь вот и не знаю, - посетовал Семёнов.

- Чего тут знать! – воскликнул  Беленький. - Пойдем ко мне, я нарву, бери таз. У меня на двух яблонях ветки ломаются, бери, сколько хочешь.

- Неудобно как-то! - проронил Семёнов.

   -Что ты? Я же от души! -  Беленький  послал соседа за тазом.

 Спустя полчаса, Семёнов  нёс к  избе полный таз, обхватив  руками, стараясь не уронить  плоды. У Тимофея яблоки  крупные, будто налитые серебром, ароматные, так что коридор  наполнился яблочным духом. И  хотя  Егор Иванович полагал, что  у него на  молодой яблоне  яблоки висели более красивые,  всё же,  поставив  таз на табуретку,  сразу успокоился и  повеселел.  И взял со стола календарь.  Завтра церковь отмечала  великий праздник - Преображенье Господне, именуемый по-русски Яблочный Спас. «Вот и подарок Тимофея кстати, - подумал Семёнов. - Возьму в храм яблоки в маленькой корзинке…».

4.

Опять было новое  утро.

Сплошной  туман укутал деревню.  Даже  огород  утонул в нём  -  не разглядеть, где  гряды, кусты, тропинки.  Не было  видно дороги,  домов  соседей. Слой тумана  необъятных размеров  шёл от земли, и  казалось, упирался в самоё  небо. Лёгкое молочное  месиво  обрадовало деда, он с удовольствием  окунулся в  него. С той уже позабытой  радостью, когда молодым в июльскую жару бросался с разбега в холодный омут, блаженствуя и наслаждаясь.  В Семёнове  шевельнулось  что-то ребяческое - ага, в тумане-то можно спрятаться! 

От кого  ж ему прятаться и зачем?

Не от кого, но всё равно интересно!

Дед  обернулся назад  -  Помазкино  пропало в тумане.  Впереди обступала со всех сторон  белёсая пелена.  «Перейду поле, - думал Егор Иванович, - и поле  сгинет  в тумане, после  и перелесок  туда же  уйдёт. И я не есть ли  этот самый  туман?  Жил, что-то делал, суетился. Оглянусь назад  -  клубится один  туман  воспоминаний, а  дела многие  истлели.  Какие  деревни, хутора стояли  вокруг! Красота одна!  Сколько  было их? Пальцы  загибай -  не хватит пальцев. В  тех местах  ныне ни домов, ни дворов, ни мельниц - всё прахом, всё подмял под себя сорный  кустарник…  А  после войны ещё и кирпичный завод отгрохали – везли из Помазкина  кирпич по всей  округе  – для печей, ферм, да мало ли ещё для чего…  Потом  начальство стало орать везде, что жизнь русского человека на родной земле… не имеет перспективы, то есть надо его, мужика, как-то потихоньку  ликвидировать… »

Он широко шагал, размахивал  сплетенной из ивняка корзиночкой, где лежали яблоки.  Над автострадой, куда выбрался Семёнов, тоже стоял густой туман,  машины шли с  включёнными  фарами.  Автобус опаздывал, и ему пришлось ждать. Он поставил корзинку на лавку, присел сам. Вспомнил про обобранную яблоню, подивился  привязанности к украденным яблокам. Обидно, спору нет. Но зачем так расстраиваться?

Вот  Господь устроил всё, вот  есть и яблоки  на праздник. Чем угостить Андрея есть, только что-то долго он  не ехал.  

Подошёл автобус, Семёнов сел и  благополучно добрался до храма.

В селе  Спасском церковь в честь иконы Казанской Божьей матери  стояла рядом со  старинным трактом, проложенным  в древности на Великий Новгород. Любой путник в любую погоду мог зайти сюда и помолиться.  Двести с лишним лет назад  её построили  на деньги, собранные  крестьянами  и купцами из многочисленных деревень, рассыпанных по округе. От той россыпи  сохранились жалкие остатки. Жалкое зрелище представлял и храм, осквернённый богоборцами в начале ХХ века, а после отданный под склад  колхозу. 

Всё же люди нашли  силы и средства для возрождения храма, когда тому не препятствовали власти.  Егор Иванович не стоял в стороне, приезжал в Спасское  в самое трудное время, был плотником, каменщиком, уборщиком - всё делал, что поручал священник о. Александр. После и начальство из  епархии оказало помощь, и церковь ожила. Нынче  даже и  росписи  открыли на стенах и куполах. Какая величественная красота! Сколько нужно было любви и таланта, чтобы их  создать! 

В притворе дед остановился у росписи. На ней были изображены двое. Один, в длинных одеждах, с высоко поднятой головою взирал перед собою, как бы возвышаясь надо  всем. Гордость, самодовольство, комфорт сияли на его лице. Наверное, он уже готов был подняться в небо, только не хватало крыльев. А за ним, опираясь на старый посох, шёл какой-то старик, наклонив голову от стыда, опустив очи так, что взгляда не  видно. Черты его лица выражали  сокрушение о  грехах, сокрушение о своей ничтожной самости перед очами Господа, и как бы слышалась его  мольба  о помиловании.

Егор Иванович приблизился к стене, вынул из кармана очки, с трудом разобрал старославянскую вязь, надпись  означала: «Фарисей и Мытарь».

 «Вон оно что!» - подумал.

Он встал на то место, где обычно участвовал в Божественной Литургии. На праздничной службе народу был полный храм. Отец Александр, в основном исполнявший весь ход службы сам, принимал исповедь у прихожан.

«Любишь Бога?» - спросил  священник у очередного исповедника.

И, получив утвердительный ответ, он обратился ко всем: «Любите Бога, прощайте ближним, и всегда будете в покое и мире…».

Когда, после причастия, вынесли стол и  раскладывали  на нём дары природы, Егор Иванович тоже поставил  корзиночку и  развязал  тряпицу. Священник Александр обильно окропил святой водой всё на столе. Столь  же обильно окропил  он и прихожан, которые с улыбками на лицах встречали падавшие на них капли.

Из храма Семёнов  вышёл в приподнятом настроении. На автобусной остановке  взял  из корзины яблоко и съел, и было оно таким вкусным, каким никогда не бывало ни одно яблоко. Стояла середина дня, туман давно исчез, пригревало солнышко. И когда он, сойдя с автобуса, уже  шёл по полю в сторону Помазкина,  родная деревня  показалась ему  опять неповторимо красивой, как в то утро, когда неизвестно откуда прилетела радость.

Егор Иванович сходил к Беленькому, угостил  его  освященными яблоками. Тимофей предложил пригубить по рюмке в честь праздника.  Семёнов отказался, объяснил, что не хочет нарушать  «запрет». Когда он шёл назад  от соседа,  боковым зрением почувствовал, что не меже в огороде чего-то не хватало. Егор Иванович развернулся и прошёл туда.

Яблони на месте не было!

Семёнова бросило в жар.

Он наклонился, словно не верил  глазам. Яблони, действительно, не было. Вместо неё на земле красовался свежий круг, так аккуратно заделанный, будто здесь никогда  и  не росла  яблоня.

5.

И неизменно настало  новое утро

Окашивая  картофельную ботву, Семёнов чувствовал,  будто внутри у него  сломали  какой-то стержень, и там зияла  пустота.  Он уже не мог подойти к яблоне и погладить  её л листочки.

- Здоров, сосед! - на меже стоял  высокий парень с длинными руками, не зная,  куда их  деть, засунул в карманы после того, как пожал ладонь Семёнову.

- Алёша! Доброго здравия! - оторвался от  невесёлых мыслей Егор Иванович. - Ты разве не в городе?

- Не,  я в отпуске,  четвертый день  гуляю, - откровенничал  сосед. - На Канарские острова ехать, куда  наши олигархи из области  ездят,  сам понимаешь,  денег нет, только на отдых в Помазкине и хватает. На что  мне  заграница?  Я там не был и не тянет.  Лучше нашей деревни  другого  места  на свете нет.

Алексей  рассмеялся.

- Я чего зашёл-то, - продолжал он. - У тебя, Егор Иванович, никаких ЧП не было?

- А что? - насторожился дед.

- Я вчера, когда был сильный туман, в самую рань  по малой нужде вышел. Отошёл за огород, делаю своё.  Смотрю - по твоей меже кто-то прётся… Пригляделся -  ну, точно баба, Алина наша. И в руке что-то несёт. Я взял да кашлянул. Она сразу - бах, упала на землю, чтобы я её не увидел. Ну, я не стал её окликать. Мало  ли чего? По каким, может, своим делам шла.  Чего я буду мешать?

- Вон оно что! -  протянул Семёнов.

Он подвёл Алексея к меже, показал свежий круг на земле,  поведал ему  всё про яблоню.

- Так я же её прививал!  - вспомнил Алексей. - Я могу узнать по срезу, где прививал.  Давай пойдем к Алине  на огород, сделаем экспертизу. Если  она её посадила у себя,  я сразу узнаю, твоя там  яблоня или не твоя.

- Подожди, - удержал Егор Иванович.  -  Надо  потолковать с  мужиками. И идти к Алине на огород  не нам  одним, а собрать группу от  деревни,  чтобы она не подумала про  самосуд, а то, знаешь, на скандал нарваться  недолго.

… В  злополучное утро  в окнах  одного  из домов на окраине Помазкина  горел свет.  Тётка Ларёва  плохо спала, беспокойные мысли её одолевали.  Она встала, бросила взгляд на  храпящего сожителя, включила на кухне свет,  взяла  пачку  сигарет  и вышла на улицу. Туман облепил  избу, заполнил  палисадник.  Затянувшись  дымком, она  перебирала в голове вчерашний  разговор с  соседкой.  Та сказала,  что  у деда Егора  обокрали  яблоню. «Черные  шныряют, металлом ищут - раньше не ходили, - возмущалась Светка, ей  было под  семьдесят, но  звали её непременно Светкой. - Того и гляди утащат, что где плохо лежит. И к деду, думаю,  завернули,  прослышали, что в город хочет  съехать». «Как съехать?»- удивилась Ларёва. « Разговоры  ходят», - уклончиво  закончила  Светка.

Полина Ларёва, в деревенском обиходе  Алина, дымя сигареткой в густом  тумане,  обрадовалась, что о ней не думали плохое. Если бы кто-то сказал что-то про неё  плохое, Светка обязательно донесла, не утерпела бы,  знала  все сплетни.  «Зачем ему яблоня, если решил  уехать?» - неожиданно  подумала Алина. Как бы само собой возник план, будто кто-то невидимый сразу приказал ей, куда пойти и что сделать.

Алина с давних пор  питала  чувства  к Семёнову. Ещё в начальной школе  сидела с ним  за одной партой.  Егорка ей  нравился,  он же  не обращал на неё даже  малого  внимания, от чего Алина краснела и злилась. В  юности  их пути разошлись,  и уже  не пересекались, как в школе за партой,  оставались на  уровне: «Здравствуй»,  «До свиданья».  Алина влюбилась в Юрия  Ершова, тракториста,  вышла за него замуж,  родила трех сыновей. Всё  шло своим чередом, как обычно в деревне. Пока Юрий  был  здоров, он держал Алину «в узде»,  уж больно любила  она иногда погулять  в праздник деревенский или в какой-нибудь  компании. Неожиданно Юра заболел,  его «съел» рак, через несколько недель отдал душу Богу.  Следом ещё беда - старший сын  погиб в автомобильной аварии. Другим следом снова несчастье - летом, купаясь в озере, утонил средний сын.

Запричитала Алина, потемнела с лица, похудела, не узнать её. Вдруг неожиданно  быстро  отошла от  несчастий. Причиной, может быть, стало  то, что встретила  мужика в городе и  закрутила  с ним любовь. В минуты откровенности, не стесняясь, Алина  хвастала  деревенским бабам: «Этот не то, что мой  был, этот прижмёт, дыханье заходится…»

Семёнов, когда до него дошло  её признание, сплюнул: «Тьфу!».

Роман  у Алины  вышел  не долгим. Мужик, тайно забрав всю  денежную наличность, что была у Алины,  сгинул в неизвестном направлении. И она опять пришла в деревню.  А куда  деваться? Копала огород, сажала картошку и овощи, собирала в лесу грибы и ягоды, ехала на рынок, продавала.

Эпизодически  появлялись  у неё  обожатели,  в деревне их будто не замечали,  иногда только  подсмеивались.  Зато  заметили, что Алина уже не та, что была Алина. Иной раз в чужую теплицу заглянет, сорвёт зрелый помидор, иной раз доску у чужого сарая прихватит, иной раз в чужой сад зайдёт собирать сливы  или груши. «Другие вона целые заводы крадут, поля и леса  прихватывают, - оправдывала  она себя , - а я помидор сорвала.  Подумаешь,  трагедия!  Теперь  всем всё можно…».

 Ах, Алина, Алина! Что с тобой стало? Я же знал тебя и хорошо помню. Где твоя тёплая улыбка для встречного в деревне? Где готовность отозваться на чужую беду, утешить словом, помочь хоть ведром картошки … Куда ушло всё это?

Она не только брала чужоё, но и  полюбила обсуждать деревенских. Тот неправильно  делал гряды, другой криво поставил забор, третий обленился и  не хотел  окосить траву.  Выходило, если верить ей,  кругом  все плохие, и только  одна  она,  Алина,  оставалась самой  хорошей во всех смыслах.

Ах, Алина! Что  с тобою стало!

Теперь,  докуривая  в тумане сигаретку, она привычно  закипела  злостью. «Ишь,  святой! - подумала  про  Семёнова. - В церковь, поди, собрался. Праздник у него - как же!  Кабы  там  лоб себе не расшиб от  молений. Святой нашёлся!  Сам одну бабу бросил где-то на югах  (Алина хранила в памяти даже замшелые  слухи),  другую -  свою  Аньку, сжил со свету до срока. Меня как  не замечал, так и не видит, будто я бревно сырое.  Ишь,  в избе икон понаставил!».

 Всё в груди Алины булькало, будто варево в котле на огне.

Чуть ли не гнев  взыграл   за то, что Семёнов тянулся к Богу.

«Так тянись и ты!  Зачем кипишь?» -  услышала  чей-то голос. Алина испугалась, вздрогнула, обернулась. Вокруг никого не было.

Голос прозвучал  внутри её.

 … Ближе к вечеру  «экспертная группа» направилась к  огороду  Алины. Увидав мужиков из окна, она запахнула цветастый  халат  и в тапках  выскочила на улицу,  засеменила по луговине.  Когда  пришла на  огород,   долговязый  Алексей, наклонившись к стволу новоявленной яблони, громко заключил:

- Егорова яблоня,  нечего и  гадать. Вон  мой срез, я делал прививку!

 - Негоже так, Полина Николаевна, - повернул к ней  своё лицо  один из экспертов. - До чего  дошла? У нас в деревне никогда такого не было!

Щеки Алины залила краска.

- Что  несёшь чушь? - пошла  в наступление. - Я привезла  яблоню из города  и посадила.

- Где  в городе ты  взяла её? - не отступал тот.

- Взяла, взяла! - перешла на крик Ларёва. - Кто вам дал право делать мне проверку?

 Мужики молчали.

- Ясно всё с ней, - сказал Егор Иванович.

Мужики  удалились.

Возле избы Семёнова  они ещё долго  совещались,  как поступить с Ларёвой. Одни предлагали заставить Алину  посадить яблоню  на старое место. Другие настаивали пойти в милицию. Решить должен был  пострадавший.

Спустя какое-то время, когда  под вечер дед сидел за чтением любимой книги святых отцов, кто-то в ворота постучал.  Он  вышел в сени, на пороге стояла Ларёва.

- Извини меня,  старую дурочку, за яблоню, - робко проговорила.

- Надо мне твоё извинение, - вскинул дед  жёсткий взгляд. - Ты же не ребенок? Иди отсюдова!

Закрыл дверь. Вернулся  в избу,  сел за книгу.

Через какое-то время опять раздался стук, но уже в окошко.

Дед почувствовал  раздражение. Спустился в коридор, желая  дать  Алине  отповедь.

- Егор, прости Христа ради, - жалобно выдавила  Ларёва и всхлипнула.

- Бог простит! - тихо проронил Семёнов.

И ему стало легко, зло  ушло с  души.
 
6 июля 2026 г.
Вологда

Комментариев:

Вверх

Вверх