| |
* * *
…Люблю ноябрь, он дышит высоко,
освобождая мысли и виденья, –
влечёт, как свет, в огонь стихотворенья:
морозец бьёт в оконное стекло;
льдом затянул свои глубины пруд,
и берега, и кроны напружинив, –
и, словно кили, рощи к небу вздыбив,
с рассветом склоны по земле бегут:
мир перевёрнут в сотый раз вверх дном,
вперёд – к лицу, к искрящемуся небу, –
среди дворов огня живую скрепу
холодный полдень вносит в каждый дом;
осинник гол, туманы от земли
свой зыбкий парус вьют вполне крылато,
как будто волны встали в три наката,
а между тем хоть душу окрыли,
хоть целый свет – неотвратим закат,
приходит он по хрупкой жневке* скоро –
в поля течёт с сырого косогора
и шлёт лучи по окнам невпопад,
сбивая с толку, путая настрой:
писать ли, думать, строки подбирая,
иль, порубив валежник у сарая,
печь растопить шипящей берестой
и не спеша пить горьковатый чай,
хрустя ржаным сухариком, – обычно
всё то, что было летом непривычно;
душа, себя с тоской не разлучай!
Смотри в окно, как я сейчас смотрю!
Осенним светом залиты строенья,
а дальних звёзд, миров столпотворенья
вот-вот – и сменят топкую зарю:
закат красив – под небом осветлён,
а над землёй – пурпурно-фиолетов, –
как рыжий кот из миски, отобедав,
царапнул дверь, вскарабкался на клён –
и задремал… Миры, мои миры
в ноябрьский вечер глубоки – и ярки,
как будто снов хрустальные огарки,
как будто в свет летящие дворы!
---------------
*- остатки стеблей на скошенном злаковом поле (орловское), жниво или жнивье.
* * *
Качает дальнюю звезду
Осенний ветер над холмами
И, пролетая над мирами,
В её искрящемся цвету
Вдруг замирает, на крыле
Иль под крылом неся полсвета,
Как невесомая комета
Сквозь поступь сполохов во мгле:
Ночь наступает – высока
В своём извечном ярком блеске,
И, словно отблеском на фреске,
Ей вторит тихая река;
И хрупкий мир, и звук с небес,
И знак, который вдруг беззвучен,
Среди полей, лугов, излучин
Несут чуть ощутимый вес
Своих глубин, своих высот:
Всё повторяется на небе
И в чуть заметном лунном свете
Среди осенних тёмных вод.
* * *
В предзимье поля, зеленея,
Плывут в предзакатную даль,
И вновь, колыхнуться не смея,
Восходит небес литораль –
Над лугом, над огненным лесом,
Среди воссиявших высот,
Едва ощущаемым весом
Наполнив земной небосвод:
Лишь миг – и бурлящие волны,
Секунда – и жгучий порыв,
Где Ангелы в светлые горны
Трубят, над землёй воспарив;
Где гулко, врываясь в закаты,
Метели гуляют вдали
И снова, как птицы, крылаты
Осенних миров корабли!
* * *
Так рано повеяло снегом…
Вчера обжигала жара;
с искрящимся шумным набегом
пахнула прохладой пора –
пора неземных откровений,
небесного зимнего дна;
с наплывами лунных горений
немного ещё зелена
листва, но дворик мой золот
и терпок – в своём купаже,
а тихий осенний холод
и важен, и нужен душе:
пленительна, самозабвенна
в лачужке веранды свеча, –
строка, как слеза, вдохновенна
и, словно любовь, горяча!
* * *
В августе травы сухие,
В августе глубже закат:
На перепутья лихие
Первые листья летят.
Ярче дорожные грёзы:
Тропки бегут к берегам,
Но голубые стрекозы
Реже садятся к ногам.
Небо дрожит наливное
В вечной своей высоте:
Солнце – живое, иное –
Льётся по млечной воде…
ОСЕННИЕ СТИХИ
Дух бессмертен, вечен,
неизменяем, потенциально
(в зачатке) чувствителен…
К. Э. Циолковский «Космическая философия»
I.
Благоговение моё,
твой вздох глубок и благодатен,
о Осень! Тёплое жнивьё
лежит в наплывах лунных пятен;
сентябрь так сильно разогрет,
так непривычно многозвучен,
что где-то в дымке прошлых лет
огни нахлынувших излучин
я слышу… Слушая Его,
я вижу млечные полотна;
но постояннее всего –
всё то, что тленно, мимолётно…
II.
О Боже, Боже, я, поэт,
перед Тобой открыт и честен,
лучом Твоим, как мир, согрет;
своих едва заметных песен
я не прошу нести сквозь мглу:
мрак беспросветен, многотонен;
я – в неоплаченном долгу
и потому почти не волен
себя вселять в небесный Дух,
в свет неизведанных окраин;
но вечен взгляд и тонок слух,
а Космос, Космос – многогранен…
III.
Так много в солнечных глубинах
ещё не высказанных слов:
сверчки на огненных рябинах,
закат – салатово-медов,
лилово-чёрных лаконосов
едва созревшие плоды;
как отблеск, пепельно-берёзов
дымок, парящий у воды…
И всё плывёт куда-то – мимо,
и всё – сплошной водоворот:
всё многократно повторимо,
но всё ль известно наперёд?
IV.
Жёлтых листьев пора благодатна,
потому мне дух осени мил;
на реке серебристые пятна
кто прохладной порой не ловил –
в предвкушении и накануне,
в созерцании и в чистоте,
вспоминая о южном Ахуне
иль о дальней заморской стране?..
Остывают, но всё-таки живы
ветви лоз, колыхнувших волну.
И качают прибрежные ивы
в серебристых пелёнках луну.
V.
И вы, о солнечные ивы,
зарницам вскинутым родня,
искристы, трепетны, пугливы
среди дворов на склоне дня;
и ворох яблок у калитки,
где шорох листьев кропотлив,
и на скамейке след улитки –
всё это осени мотив.
Насыщен воздух ароматом
в саду янтарно-золотом;
представить сложно: каждый атом –
обетованный чей-то дом…
VI.
Монет старинных горстка зелена,
мой дом забытый осенью светлее;
какая всё же, право, старина
сохранена, как в стынущем елее,
и в тихом скрипе древних половиц,
и в запахе печной чуть влажной сажи,
и на портретах в очертаньях лиц –
в крылах земной и поднебесной стражи.
Душа бессмертна, и бессмертен Бог;
бессмертны ль духи – атомы-частицы?..
Взгляд полуночный выдержан и строг:
летят куда-то огненные птицы.
VII.
С пьянящим запахом кофеен
дымок сухой листвы сплетён,
спокоен, чист, благоговеен
над тротуаром старый клён;
свеченье фосфорных гнилушек –
труха погибших тополей,
и месяц – серебристый ужик –
скользит над заревом полей.
Налево – лес, направо – роща:
провинциален городок…
Нет ничего, пожалуй, проще –
идти, как тень, через мосток.
VIII.
Мосты небесные – живые, –
мосты озёрной тишины,
а на заборе пулевые
следы ещё с войны видны:
соседский дом настолько древен,
что даже окна смотрят ниц –
в туман бесчисленных расщелин,
на отраженье дальних птиц…
Небесный бой и бой вселенский –
незавершённый, вечный бой:
уходит путник деревенский
куда-то тропкой полевой.
IX.
Поля, поля, моя Россия:
коней иль сказочников прыть?
И вы, мой друг, Анастасия,
мессия, может… Может быть.
Мужское ль, женское начало,
страдай ли, странствуй иль верши –
когда-то Слово освещало
небесных далей рубежи;
теперь всё больше – размышленья,
теперь всё чаще – пустота…
И лишь в огне преображенья
дана поэту высота.
X.
С чердака восхищаться звездою,
воспевать запах древних кадил,
напитаться студёной водою –
вы промолвите: «Вот, удивил…»
Между тем интересно иное:
мироздания вечный полёт;
может быть, кто-то вспомнит о Ное,
когда вычертит время черёд?
Тонет вечер в безропотной дымке;
может быть, снова мысли – не те?
Словно в зыбкой сиреневой крынке,
стынет месяц в озёрной воде.
XI.
Мой дальний тихий островок
в речном песке – великолепен,
брод каменист и неглубок
среди кувшинковых отметин;
здесь я впервые проводил
дни в одиночестве – с приманкой,
тот островок и нынче мил:
дома в реке с зеркальной дранкой
куда-то плыли, и, рябя
в глазах, наклёвывались дали…
Теперь, как стих, ловлю себя,
свой свет в небесной литорали.
XII.
О Время, ты безумно и грешно!
О Время, ты безропотно и свято
клюёшь своё искристое пшено
в лучах рассвета и в лучах заката;
круговорот, сплошной водоворот:
дома, деревья, небо, мирозданье –
почти незримый огненный оплот
и в паре строк земное покаянье.
Бросает осень – топки и лихи –
ночные блики к листьям облепихи…
Бессмертна жизнь: бессмертные стихи
приходят в дом – и оживают книги!
* * *
Прощальное тепло…
Г.А. Попов
…Раздождилось, осенняя мгла,
налетев ни ко времени, рано,
мир накрыла прохладой тумана;
о звезда, ты теперь не светла,
я вчера за тобой наблюдал,
а теперь над тропинками луга
чьи-то рамы вечерние глухо
огласили небесный причал,
первый лист прикоснулся к реке,
к каменистым хребтам мелководья,
и, ослабив тугие поводья,
стылый август шагнул налегке,
но я время такое ценю –
за грибной и осиновый запах:
сосны носят в натруженных лапах
исхудавшую в роще зарю,
чуть проём в небесах – и лучи
греют сонно озябшие руки;
о, как много раздумий и скуки –
с огоньком поминальной свечи:
чернослива размякшая горсть,
коркой хлеба накрытая стопка, –
повторяются хрупко и робко
дни, крутящие млечную ось;
достучаться ль до звёзд?.. Тишина,
крайне редки небесные вести,
распознать их – хоть лопни иль тресни! –
не даёт поступь тёмного дна;
мы летим, всё куда-то летит,
спотыкаясь по вечному кругу;
лишь душе, её вещему духу
открывается солнечный вид:
и колонны, и белые львы,
и дворцы, кипарисы-секвойи –
в тихом шорохе листьев и хвои
это слышно… Услышите вы,
как ночная вода глубока,
несмотря на осеннюю стужу.
И распахнута светом наружу
восходящая к небу река!
ЛОСКУТКИ
(Осенние этюды)
I.
Остатки солнечной молвы
теряет дальний переулок:
луч ускользнувший сладок, гулок
в изгибах веток и травы,
в листве, отдавшей изумруд,
где звуки сдержанны и кротки;
на берегу ночные лодки
который год кого-то ждут,
но где истратились они,
пути, застывшие в затоне?..
Природа трепетно в ладони
взяла вечерние огни.
II.
Порою я в себя не верю,
порой не верю и в Тебя,
но с этой ношей в лапы зверю
легко отдаться, не любя;
легко исчезнуть, раствориться
в безликой слякотной толпе:
летит неведомая птица
в закатном солнечном огне;
а между тем в огне Природы
и в чистой поступи высот
так много скорби и свободы,
что не вмещает небосвод.
III.
Мои небесные святыни:
из тихой заводи глоток,
едва заметный вкус полыни,
в воде застывший поплавок;
рыбак, скамейка над рогозом,
высокий берег, шум берёз,
дымок над глинистым откосом,
где дальний склон многоголос;
о Ангел, ты велик и славен:
в немом движении реки,
впитав лучи открытых ставен,
твои сложились лоскутки…
УТРО В НОЯБРЕ
(Осенняя элегия)
I.
Далёкий холодок…
Листва над перекрёстком
игрива и желта,
в искристом серебре.
И видится весь мир
неведомым наброском –
и в красках, и в штрихах –
в рассветном ноябре.
А школа на холме
уже в янтарном свете:
небесные лучи
с окраины плывут.
В смоле – кора сосны;
сплетая косы-плети,
качаясь, лозняки
глядят в стеклянный пруд,
где стынут облака,
покорно провожая
попутчиков своих,
спешащих по делам.
Замёрзший ворох груш –
остаток урожая –
лежит в моём саду…
Скользнув по куполам,
лучи уходят ввысь –
и остаётся что-то
в душе моей навек,
как в детстве и – сейчас:
живая тишина,
окрестная дремота.
А главное – всё то,
что дорого для глаз,
для сердца и строки…
Пылай, огонь осенний!
Сжигай мои следы,
как листья во дворе!
Останутся навек
для новых поколений
и тёплые слова,
и утро в ноябре.
II.
…Старинный светлый дом
стоит на косогоре,
привычно сизый дым
пуская в небеса.
Почти стемнело. Ночь
охватит склоны вскоре,
и всё начнётся вновь –
с искристого листа:
и восковая тишь,
и отдалённый топот,
и первые шаги,
и давняя любовь,
а небосвод высок –
и серебрист, и золот
над кронами лесов.
Ему не прекословь,
не спорь с ночным огнём,
в его круговороте –
и жёлтая листва,
и свет далёких звёзд:
обычно всё в быту,
всё истинно – в Природе.
Ведёт через себя
извечный стылый мост
миры, свои миры…
Я замираю, вскинув
свой взгляд на долгий путь –
и к дому на холме,
и к склонам в серебре,
ко рвам, смотрящим в тину
сверкающей реки,
давно знакомой мне:
всё догорит, как ночь,
и всё прибудет – в свете,
в чернильном ли огне,
в сиянии ночном –
мы за себя и мир,
как за дитя, в ответе,
пока охвачен он
забвеньем или сном.
Прозаик ли, поэт,
художник, светлый воин –
служители небес,
хранители Земли:
блажен тот, чьим трудом
смысл Истины удвоен,
блажен и тот, кого
безумцем нарекли…
Всё движется, и мы
в глубинном млечном вздохе,
как вихри над травой,
спешим к самим себе.
Земной поток летит
в небесные протоки.
Всё повторится, всё,
как утро в ноябре.
|
* * *
Осенние кроны шуршали,
А души искали родства;
Над краем спадающей шали
С тропинки взлетала листва.
И взгляд твой, и к дому ступени –
Всё выжег опаловый свет;
И тёплые лунные тени
Искали наш спутанный след.
Под замершей в небе кометой
Речные скрипели мостки;
Немыслимой осенью этой
Мы были впервые близки –
К падению в горние выси,
Как пух перелётных зарниц,
Как свет, наплывающий к ризе
Едва приоткрытых страниц…
* * *
Осень – лирика в лёгкой тунике
С золотисто-пурпурной каймой,
В каждом тихом серебряном миге
Слышен Космоса вечный прибой.
С каждым шорохом гулко, отлого,
Проплывая над Млечной Дугой,
Отзывается в сердце тревога
От природы прозрачно-нагой.
В каждом звёздном плывущем карате
Поступь Бога: взлетая, сорви…
И так много вокруг благодати,
И так много незримой любви.
МИМОЛЁТНЫЕ ДНИ
Л.
I.
К сожалению, всё мимолётно,
мимолётны секунды и дни.
Всё истлеет, истлеют полотна
и знамёна. На небо взгляни!..
Видишь эти осенние выси,
острый месяц в янтарном огне?
К этой стылой немыслимой ризе
прикасаются блики на дне.
Это дно – наши горние своды,
наши окна и лики церквей,
из которых исходят народы,
как морозный огонь-суховей.
Так не плачь: как и водится, мимо –
как ни целься! – ударит лоза…
Лишь теченье далёкого дыма
возвращают на миг небеса.
II.
…Этот город – осенняя сказка,
этот город – холмов высота:
есть печаль и немного – опаска,
гладь речная вдоль склонов желта;
где церквушек искристые пятна
проплывают: пространство цветёт.
По волне воротиться обратно
невозможно, а только – вперёд,
чтоб, как лунки, янтарные лики,
напитавшись зеркальной водой,
отражали небесные блики
средь листвы золотисто-седой…
Повторятся великие крýги –
можно их бесконечно верстать.
Возвращая земные недуги,
просветляет сердца благодать!
* * *
Под хлябью небесной ложбины,
Вдали от широких дорог,
Осыпан огнями рябины
Забытый людьми хуторок:
Два прудика, рядом – оградка,
Следы лошадиных копыт,
На склоне капустная грядка...
Душа, как и прежде, болит
О старом, трухлявом заборе,
О доме, склонившемся ниц...
Пшеничное спелое море
Штормит возле древних гробниц.
И с кладбища, словно из пены,
Выходят монахи-гонцы:
«Грядут ли в ваш век перемены?..
Не знают святые отцы...»
Луны пересохшая корка
Плывёт над холмами во мгле...
Лишь машет колодец с пригорка
Ведром на кривом журавле.
ТАЙНА
Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет – и выше. Для меня
Так это ясно, как простая гамма.
А. С. Пушкин «Моцарт и Сальери»
Нет правды на Земле,
но правда есть чуть выше:
на письменном столе,
над сводом дальней крыши,
в янтарной глубине
лесной воздушной чащи –
почти на самом дне,
где бьётся сердце чаще;
где огненны гонцы
и ангелы проворны;
где в россыпи пыльцы
звучат ночные горны.
Услышать их во мгле,
увы, нельзя случайно…
Есть правда на Земле,
как Бог и даже Тайна.
III. НЕБЕСНЫЕ РЕКИ
(Отрывок из этюда-поэмы «Времена года»,
с интертекстуальными созвучиями)
I.
…И вот она – на блюдечке, бери,
осенний дождь её омыл изрядно,
плеснув, как брызги, солнечные пятна
к ногам неспешной северной зари;
и вот она – от медного гроша
и до седин ревущего пульсара
идёт к тебе ни молодо, ни старо,
на вечный круг вспорхнувшая душа,
в которой есть сплетенья всех времён
и, может, даже что-то неземное:
и мысль о Боге, и печаль о Ное,
и песнь ещё о тысячи имён;
она, как небо, ярко-голуба
и, словно море, с виду бестелесна,
её наружу вспененная бездна
горит звездой скалистого столба,
как будто в чащу ссыпанная соль, –
в таёжной мгле иль зареве болота
душа тиха, как тень ночного грота,
и холодна, как поздняя трифоль,
и горяча: нагая из шиншилл
она вздымалась, на руки бросаясь,
но, от неё стократно отрекаясь,
Творец иным простором дорожил;
не завершён землянин, человек,
глупцами вновь к душе презренье свито,
но все пройдут сквозь огненное сито,
сквозь глубину текущих к небу рек,
где нет, увы, ни снов, ни берегов
и тех, кто злобен и беспутно грешен;
где цвет уже совсем других черешен
лежит вокруг искрящихся стогов;
но всё-таки, душа моя, уймись,
на вольных скалах отдохни, не пенясь,
иначе нас с тобой сожгут за «ересь»,
а ты крылом пронзишь до срока высь.
Всё сказано. По-моему, сполна;
моих метафор смысл концептуален,
мой путь велик, хотя слегка печален:
летит над миром Млечная Волна!
II.
Как тяжело предчувствовать, страдая
и понимая тленность Бытия,
когда душа, уже не молодая,
идёт по тропке – кромке острия,
наточенному лезвию заката,
где луч нездешний плавится вдали
и бесконечно, тихо, виновато
плывут на юг ночные журавли;
где цвет листвы ещё багряно-розов,
а горизонт малиново-бордов
и далеко до северных морозов
с прерывным треском вымерзших углов
знакомых хат, – да где там, где тут хаты? –
давным-давно на кухнях тёплый газ,
и не пугают никакие платы,
и старомоден под забором лаз,
и я стараюсь жить «вполне опрятно»,
крутя приёмник – слушая «себя»:
на Солнце вновь размашистые пятна
гудят, планеты волнами кропя, –
как шум души, поток Большого Взрыва
зажат в моей надломленной горсти;
как магнетит*, притягивает ива
мой взгляд к окну… О Господи, прости.
Широк простор пустой многоэтажки:
разъехались, стучит ветвями клён,
смурной сосед, любитель злой затяжки,
густой тоской, как лист, посеребрён,
а я читаю снова среди ночи:
возвышенна, спокойна и легка –
«…в противовес японской Тамагочи
живёт, летит на Млечный Путь строка;
и как-то сложно не подать и вида,
что всё горит, горит огнём внутри,
и как-то всё обычно у Эвклида,
и светел смысл в словах Экзюпери…»
За горизонтом тонут самолёты,
тону и я, предчувствуя, горя…
Миры спешат в свои живые соты,
дрожит в листве рассветная заря.
III.
И.
Уплывала на запад заря –
необъятно, возвышено, чисто –
и, сгущаясь в ручьях сентября,
тлела хрупким ледком аметиста;
ветер листья сдувал ко двору,
отзывалась спокойно калитка,
замолкала в знакомом бору
на тропинке церковная плитка;
обрывались людей голоса,
всё пространство текло, трепетало:
вновь кометы тугая коса
нависала к коньку сеновала;
окропив небольшой коридор,
там, где воздух прокурен и жалок,
ты мела свой обыденный сор,
вспоминая чертей и русалок,
споря с вечным невидимым злом,
и вела разговор «о культуре»,
и о том, что пустилось на слом
всё от русской «изысканной» дури,
и о том, что, свидетель всех стран,
неумело и как-то понуро
многоразовый грозный «Буран»
загнан в пыльный ангар Байконура;
а по радио – шелест и звон,
с серой кухни разрозненно блея,
утверждал: «Всё решает ООН,
всё решает её ассамблея…»
Кошки подло скребли на душе,
псы, не лая, сидели по будкам,
словно, плюнув в Союз, атташе
помутился военным рассудком;
всё немыслимо падало – вниз,
в никуда, не туда, ниоткуда,
как в «Солярисе»** вкрадчивый Крис,
повстречавший загробное «чудо».
Звезды мёрзли в сиреневых рвах,
млечным соком Вселенную клея…
На твоих исступлённых губах
отражался огонь Водолея.
IV.
…О мой ребёнок, жизнь, увы, – игра:
Шекспир был прав, ничуть заблуждаясь,
но знал ли он, что всей Вселенной завязь
легко вместить на кончике пера;
что можно всё, конечно, превозмочь –
весь жуткий ужас вечной костоломки –
и, может быть, с тряпьём в своей котомке
пройти сквозь свет и неземную ночь;
что можно враз измерить времена,
предугадав события и даты,
и, бросив в пыль воинственные латы,
собрать для новых истин племена;
что можно видеть глубже и смелей
своей душой, подобно телескопу, –
и в кровь фашизма влипшую Европу,
и мёрзлый ад советских лагерей,
и над японским берегом закат
с ребристой вспышкой чёрной Хиросимы,
и, может, даже ядерные зимы,
давным-давно проникшие сквозь МКАД;
и лживый Лондон, и дурной Техас,
и сжатый миг в зрачках сепаратиста,
и всю планету, взвинченную быстро,
как мяч футбольный, пнутый прямо в нас,
в косую сетку выстуженных звёзд, –
лови её, скорей лови, о Боже,
ведь есть на свете кое-что дороже,
чем небоскрёб иль многомильный мост:
и детский смех, и на песке следы,
и есть любовь, и есть пока свобода,
и, к счастью, есть спокойная погода,
когда лучи предзимние седы;
промолвит скептик: «Не о чем твердить,
одно и то же, это было, было!..»
Но снег на клумбах кровью окропила,
упав с ветвей, рябиновая нить:
всё ближе к дому каждый день война,
от взрывов город красно-фиолетов…
Не стоит мир и тысячи заветов,
пока ребёнок плачет у окна!
_____________________
*- компонент в решётчатой кости у птиц, благодаря которому они ориентируются по магнитным полям Земли;
**- фильм А. Тарковского, по одноимённому роману польского писателя-фантаста С. Лема.
* * *
О, где же вы, мои друзья,
Мои небесные собратья?
Вас всех вокруг хочу собрать я,
По глади солнечной скользя:
Я знаю то, что много вас,
Вас миллионы, миллиарды,
О вас не из-за школьной парты
Узнал, не пряча смелых глаз,
Не пряча сердца и души;
Я слышу млечные просторы
И вижу звёзды: косогоры,
Поля и странствий виражи;
Я знаю: час наступит тот,
Когда сомкнём свои объятья,
Мои небесные собратья,
Нас познакомит небосвод!
* * *
Как лицо твоё похоже…
А. Блок
Осенний день спокойно остывал,
краснели лозы в роще у обрыва
и бирюзово-охровый овал
ночной луны катился сиротливо
к реке, едва затянутой дымком,
где терпок дух и каждый окрик колок,
а над тропинкой тёплым мотыльком
пылает лампа в кроне средь иголок
высоких сосен: близится зима,
монах до ночи трудится у кельи,
ещё вот-вот – Вселенная сама
к холмам сойдёт в искристом ожерелье;
ещё вот-вот – и ледяной хрусталь
затянет ветви огненно и кротко,
а всё, чего уже давно не жаль,
вдруг возвратит серебряная лодка
светил небесных – в творчестве, в труде,
и в час, когда лист испещрённый тонок,
и в миг, когда, затеплившись в воде,
рассветный луч ютится средь иконок…
А между тем и осень, и листва,
и запах леса – чист, благоуханен,
и мрак овражный, и твои слова,
и ты в огне мерцающих окраин –
всё говорит: любой крутым словцом
готов оспорить Божью сущность Мира
и мнить себя почти живым Творцом,
но всё – во власти вечного эфира.
Тебя я помню юной, молодой,
в листве сухой согревшей свои руки
и захмелевшей в дымке золотой.
О, если б знать, предвидеть все разлуки!
О, если б знать чуть раньше, что грешно
и что навек неоспоримо свято!..
А ночь клюёт искристое пшено
в лучах рассвета и в лучах заката,
и потому так часто, осенив
себя крестом, ты застываешь в храме
пред ликом Божьим… Осени мотив
звучит, как эхо, долго между нами.
* * *
Памяти Ю. Оноприенко
Мой свет, сияние, покой,
Летя в крылатом млечном круге
И вознося друг к другу руки,
Мы продолжаемся строкой,
В которой каждый был из нас
Когда-то звуком, полуслогом,
Началом, действием, итогом,
Создавшим вечности каркас;
А где начало иль исход?..
Я сам пока времён и правил
К своим скитаньям не прибавил:
Глубок и долог небосвод!
Не тлеют наши письмена,
Навек не исчезают души,
Но каждый раз врата – всё уже.
И выше, выше имена!
P.S. РЕКВИЕМ ХХ ВЕКУ
…Бесповоротно всё уходит в мире,
теряясь в прошлом, сумрачном, былом:
весенний луч, скакавший по квартире,
и весь снегами заметённый дом;
у дома ель – посажана до школы
всего-то горсткой крохотных семян,
и жгучий вкус советской «Пепси-Колы»,
и злой сосед – задира и смутьян;
весь хрупкий век, как будто конус колбы,
в которой горько стынет кислота;
уходит всё – свершения и толпы,
а остаётся только чистота –
в ночных дорогах, вымытых дождями
по беспросветной, пасмурной поре,
в пустой скворечне, стянутой гвоздями
и вновь прибитой к ели во дворе,
в клубничных грядках и кустах смородин –
из одного обрезка-черенка,
в военбилете с приговором «годен»
и в острых лентах скорбного венка;
в налитой стопке с корочкой на грани
и в разговоре тихом – обо всём,
в далёкой вышке, в хлынувшем буране
едва сдержавшей мокрый серозём;
во всём, что может, воспротивясь бесу,
унять порыв – неверный ход времён,
как будто поезд, мчавшийся в Одессу
в полях, где воздух Припятью спалён;
раскалены блуждающие души –
живая плазма выветренных сфер,
но слышат все, имеющие уши
и рваный след страны – СССР;
«урановый», «свинцовый», «изотопный»,
«чернобыльский», «сгоревший» старый век,
мой друг и враг, мой предок профпригодный
теперь плодит бесчувственных калек,
а я молчу – один в своей квартире,
а я к стеклу холодному приник:
бесповоротно всё уходит в мире,
как будто в небо вырвавшийся крик!
* * *
Лирика осеннего дождя,
На душе печаль – и благодать:
В старом парке время проводя,
Можно вновь ушедших узнавать –
Тех, которых нет давно со мной,
Тех, в которых – солнечная мгла;
Их навеки в неживой покой
Круговерть земная увела.
И листвой следы их замело,
Только отзвук слышен в тишине.
Окликать ушедших тяжело,
Откликаться нелегко вдвойне.
* * *
Луна в тумане – пять восьмых –
Бледна и по краям размыта,
Но, если честно, для пиита
Так много их, так много их –
И здешних лун, и дальних звёзд,
И неизведанных вселенных,
Миров чуть видимых – нетленных,
Бурлящих огненно внахлёст,
Где каждый был давным-давно –
Крупицей, бликом, электроном
Иль чьим-то нежным баритоном;
Не всё ль равно, не всё ль равно?..
…Мы возвратимся – наконец –
В огонь неведомый и спящий,
В покой и свет животворящий.
Прими, продли наш путь, Творец!
К публикации предложил Алексей Кондратенко
|
