Все началось с Мухоршибирской районной газеты «Ленинский путь». Точнее, все началось с любви. Заболела наша школьная учительница литературы. Ее подменила недавно приехавшая Галина Степановна Румянцева — красавица, умница, отличный педагог. В шестнадцать лет в нее невозможно было не влюбиться. Я уже писал стихи, коротенькие зарисовки. Желая добиться особого внимания, показал Галине Степановне свои творческие опыты. Она пригласила к себе домой. Оказалось, что ее муж, Андрей Григорьевич, был редактором нашей газеты «Ленинский путь» и тоже писал стихи. Слово тоже здесь не подходит. Румянцеву впоследствии было присвоено звание Народного поэта Бурятии, а я просто старался что-то зарифмовать. Рифмовал до тех пор, пока мой одногодка Вася Ефимов не дал почитать свои стихи. От его строчек в школьной тетрадочке пахнуло смородиной, земляникой. С тех пор я перестал рифмовать. Когда много лет спустя, Вася, встретив меня на улице Мухоршибири, обнял, мол, какой ты Сережа, молодец, как ты здорово написал «Сапожников», я обрадовался несказанно, понял: моя проза, как Васины стихи, тоже благоухает смородиной…

Румянцев оказался не просто талантливым поэтом, но очень хорошим человеком. Я частенько наведывался к нему в редакцию, и он всегда находил для меня время. Опубликовал в «Ленинском пути» мою зарисовочку о весне. Я был счастлив — первая в жизни публикация! Андрей Григорьевич как-то ненавязчиво преподал очень важные уроки — жизни и творчества. У него они сосуществовали нераздельно. И у меня теперь они тоже нераздельны.

Однажды на ферме нашего колхоза «Коммунизм» на реке Сухаре случился пожар. Когда колхозные машины собирали по селу добровольцев, я как раз шел по улице Ленина к своему другу Юрке Батомункуеву. Борис Гуревич, секретарь комсомольской организации колхоза, позвал меня на помощь. Я сначала растерялся. Впервые в жизни после фуфайки на мне было новое пальто, купленное на заработанные летом на стройке деньги. А на пожаре пальто, конечно можно «обновить». Но мама моя, Мария Георгиевна Жиракова, не думая ни о чем, кидалась всем на помощь. Я решительно схватился за руку Бориса и запрыгнул в кузов грузовика.

Этот пожар и сегодня стоит у меня перед глазами. Огромное, до неба, пламя. И люди, бесстрашно вбегавшие в огонь и выносившие на руках, словно детей, задохнувшихся от дыма белых поросят. Мы, ребятишки, родившиеся вскоре после Великой Отечественной войны, больше всего любили рассказы фронтовиков и фильмы «про войнушку». А тут шла настоящая война с огнем. Взрывался и стрелял шифер на крыше. Много людей в едином порыве, словно шли в атаку, бегом носили ведрами воду с реки, баграми растаскивали горящие стены. Многие колхозники не скрывали слез. Особенно запомнилось, как плакал Герой социалистического труда Пантелеймон Петрович Челночков. Слезы лились из его глаз ручьем, но он их не вытирал — некогда было. Теперь понимаю, почему именно ему присвоили Золотую звезду. Нет, при Советской власти кому попало Героев не давали… Хотя у нас с недавних пор тоже кому попало не дают — доблестным воинам СВО, Никите Сергеевичу Михалкову, Александру Андреевичу Проханову…

Дома взял ручку, чистую школьную тетрадку в линейку и, в прямом смысле, по горячим следам написал маленький этюд «Пожар на ферме». Получилось удачно — запах гари чувствовался. Моя мама и полвека спустя помнила этот этюд. Особенно ей понравился эпизод, как к нам в редакционный «уазик» бесцеремонно втиснулся один мужичонка: «сначала в кабину просунулась рука с топором, а потом влез маленький, но мордастый мужик». Мама сразу узнала N.N. Он действительно был маленький, но мордастый и наглый. Таким у нас говорили: «Наглая ты морда». Но мы молча потеснились на заднем сиденье…

На другой день я побежал с этюдом в редакцию. Андрей Григорьевич сдержанно похвалил, но тут же огорчил: «Сережа, у тебя рассказ получился веселый, а для колхоза это большое горе, большой убыток. Нельзя твой рассказ печатать». Я вспомнил невысыхающие слезы Челночкова. Понял: Румянцев как всегда прав. Тут же пришла на ум поговорка моей бабушки Нины: кукарекнул, а там хоть не рассветай». В тот день понял: самое важное соображать, утро или тьма наступит после твоих строчек. Но иногда все же «кукарекал».

Тушить пожар на ферме приезжали и сотрудники «Ленинского пути». В веселом тоне я описал одного: он был такой неумеха, такой неловкий, да еще пузатенький, как колобок; всем только мешал, у всех путался под ногами, но успокоился, только когда мужики, разваливая горящую бревенчатую стену, размахнувшись багром, ударили его тупым концом в живот, и он, как колобок, откатился назад. Мама сразу, как и мордастого мужичонку в «уазике», узнала этого колобка.

После окончания мухоршибирской средней школы я служил три года на корабле морских частей погранвойск. Охранял границу нашей Родины на Камчатке. После увольнения в запас рубил лес в Якутской тайге на комсомольской стройке. Пройдя хорошую школу жизни, решил, наконец, поступать в Московский университет. По совету старшей сестры Гали, ставшей для меня второй матерью (она и звала меня «сына»), в 1975 году вернулся в родной Мухоршибирь, чтобы набраться творческого опыта в «Ленинском пути». Меня здесь запомнили со времен Румянцева и охотно взяли корреспондентом.

Пока я проходил свои «университеты», Андрея Григорьевича Румянцева перевели в Улан-Удэ на Бурятское радио, а в «Ленинский путь» прислали редактором Валерия Николаевича Давыдова. Ни с кем в жизни мне не работалось так легко и радостно. Двери его редакторского кабинета всегда были распахнуты для всех сотрудников, без исключения. Под его руководством мы жили одной дружной семьей.

Костяк редакции составляли: ответственный секретарь Виталий Коваленко, фотограф Коля Поломошнов, главный сотрудник сельского отдела Василий Ширдармаев. Это самые верные работники газеты; они служили «Ленинскому пути» всю свою сознательную жизнь. Преклоняюсь перед ними. Хорошо помню моих сверстниц, моих друзей Таню Щепину и Надю Карлову (в замужестве Варфоломееву). Надя из корреспондента «районки» выросла в отличного прозаика, в хорошего добротного писателя.

Прекрасно мы жили. Валерий Николаевич, уловив мои художественные наклонности, не стал ломать, дал полную волю. Лучше всего у меня получались зарисовки о людях, и он не требовал, чтобы я писал статьи, информашки…

Конечно, такого умного, толкового человека, как Давыдов, не могли не заметить: назначили собственным корреспондентом по Бурятии на знаменитую радиостанцию «Маяк», и Валерий Николаевич переехал в Улан-Удэ.

Новый редактор Петр Григорьевич Мурзин оказался совсем другим руководителем. Он пришел из райкома партии. Двери его кабинета не были распахнуты, и надо было стучаться. Но ум и надежность Мурзина проявились сразу; своих не сдавал, его стали уважать. Это был настоящий коммунист. Отлично понимая политическую ситуацию, в 1990 году согласился возглавить райком партии. Последний секретарь. Как капитан, ушел со своего корабля последним…

Чувствуя, что скоро буду учиться в Москве (по-другому не могло быть — мой любимый Василий Макарович Шукшин поступил в институт двадцати пяти лет, а мне в 1976 году стукнуло тоже двадцать пять), я в последние весенние месяцы в «Ленинском пути» разболтался. Нередко прогуливал, баловался водочкой, «жил в конце победной войны» — когда победа уже близко, но еще могут убить. Жизнь от этого чувствуется гораздо острее, ее прекрасность чувствуется как никогда. Мурзин, всегда строгий, принципиальный, вытерпел меня, не уволил. Написал для поступления в МГУ отличную характеристику. Когда я ее прочитал, стало стыдно до невозможности. Много лет спустя я попросил у Петра Григорьевича прощения, и мы стали друзьями.

После первого курса телевизионного отделения факультета журналистики МГУ я поехал на летние каникулы в родную Бурятию. Мне нестерпимо хотелось поделиться радостью с родными и близкими: что я учусь в лучшем университете страны, что я там не из последних студентов. Правда, дисциплина у меня и здесь здорово хромала, и через много лет мне пришлось и у декана нашего факультета Ясена Николаевича Засурского просить прощения. По его распоряжениям меня приглашали на торжественные сборы выпускников, ставших видными литераторами, присвоили звание Почетного члена факультета.

Кроме множества недостатков у меня есть одно достоинство, унаследованное от мамы: я всегда помню тех, кто сделал мне добро. Мама частенько говаривала, что благодарный и мудрый — это почти синонимы. А я очень хотел стать мудрым. Даже собирался после морской службы поступать не на журналистику, а на философский; понимал, что научить писать невозможно, а вот фундаментальные знания никогда не помешают.

Оказавшись в Улан-Удэ, первым делом пошел на радио к Румянцеву. Я хорошо помнил, как он — большой руководитель — возился со мной, мухоршибирским мальчишкой. Правда, сомневался, помнит ли он меня. Ведь прошло лет десять. Андрей Григорьевич не просто помнил, но обнял и обрадовался моим успехам как своим. Я и не знал, что он, оказывается, главный редактор Бурятского радио. Да если бы и знал. У меня не было никакой корысти. Я тогда отличался крайней самонадеянностью. Откуда-то знал, что не только буду жить в Москве, но стану большим художником, как мой любимый Василий Шукшин. Потому Бурятское радио в смысле личного будущего  меня совсем не интересовало. Но жизнь так иногда повернется, что только диву даешься.

На последнем курсе МГУ мой преподаватель по телевизионному мастерству Марина Евсеевна Голдовская, большой мастер авторского документального кино, показала мои работы известным режиссерам Николаю Губенко и Марлену Хуциеву. Им они очень понравились. Хуциев написал отличную рекомендацию  для поступления на Высшие режиссерские курсы. Чтобы не терять три года после окончания МГУ, требовалось перевестись на заочное отделение. Но после третьего курса это не практиковалось И тут на помощь пришел Андрей Григорьевич. Прислал на факультет письмо от имени Бурятского радиокомитета с просьбой перевести студента Щербакова на заочное отделение, дескать, Бурятское радио очень нуждается в моих «талантах». Несколько месяцев я работал редактором литературного отдела радио под руководством Румянцева.

При всем добром, любовном ко мне отношении Андрей Григорьевич был строг. Долго не давал в эфир мои первые настоящие рассказы — названные позднее «Забайкальскими»: «Лишь бы был хороший человек», «Скоро по ягоду», «Братцы мои», «Сапожники». Я написал их из любви к старшей сестре Гале, у которой жил в студенчестве.

Однажды слетела с эфира пятнадцатиминутная литературная передача. Румянцев тут же вспомнил, что мой рассказ «Скоро по ягоду» («Василиса»), шесть с половиной машинописных страниц, как раз подходит. Срочно вызвал меня, пригласил известных артистов драматического театра Евгения Путивца и Людмилу Наливайко. После записи они в восторге осыпали меня похвалами, мол, давно такой прозы не читали. Знаменитый в Бурятии прозаик Ким Балков, услышав «Скоро по ягоду», пришел на радио, чтобы познакомиться с автором лично. Как-то, собираясь в редакцию журнала «Байкал», Румянцев взял и меня с собой; представил руководству. Они вскоре напечатали моих «Сапожников». Михаил Жигжитов, создатель замечательного романа «Подлеморье», очень высоко отозвался о моем рассказе.

Благодаря Румянцеву за несколько месяцев я стал известным в Бурятии прозаиком. Однажды мы с Андреем Григорьевичем на выходе из редакции столкнулись в дверях с Народным писателем Бурятии Исаем Калашниковым, автором знаменитого исторического романа о Чингисхане «Жестокий век». Румянцев и тут не растерялся: «Исай Калистратович, это Ваш земляк из Мухоршибири. Прозаик Сергей Щербаков». Конечно, учитель мой хотел, чтобы лауреат Государственной премии Бурятии Калашников взял меня под свое крыло; но этого не случилось — у меня и без него опекунов хватало: Ким Балков, один из лучших поэтов республики Анатолий Щитов, популярный прозаик Владимир Корнаков и, конечно, сам Румянцев. А тогда, в дверях радиокомитета, Исай Калистратович молча протянул руку, крепко по-мужски пожал мою, глянул пристально, словно хотел в душу заглянуть. Так умели глядеть в душу Василий Шукшин и Валентин Распутин.

Получив диплом МГУ, я попытался поступить на Высшие курсы сценаристов и режиссеров. Это история необыкновенная. О ней я подробно рассказал в повести «Старшая сестра». Не поступил, хотя, по словам директора курсов Ирины Александровны Кокоревой, был единственным, потрясшим всю приемную комиссию. Но в Улан-Удэ уже не вернулся, и, кажется, дороги наши с Румянцевым разошлись. Но как бы не так.

Андрей Григорьевич всегда появлялся в моей жизни в самые трудные моменты. Однажды звонит и, словно мы не расставались на несколько лет, говорит: «Сережа, у меня тут в Союзе писателей России обсуждение в узком кругу новой книги стихов. Приходи». Конечно, я пришел. Я знал: Румянцев всегда приносит мне что-то большое. Круг оказался действительно узкий, но зато какой!

Великий Валентин Распутин. Скромный Румянцев совсем недавно рассказал мне, что он не только учился на филологическом факультете Иркутского университета вместе с Распутиным и выдающимся драматургом Александром Вампиловым, но был их ближайшим другом. Это в честь Румянцева Вампилов назвал главного героя пьесы «Старший сын» Сарафанова Андреем Григорьевичем.

Еще в «узкий круг» вошли первый секретарь Союза писателей России известный поэт Геннадий Иванов и главный редактор газеты «Российский писатель» прозаик Николай Дорошенко, один из лучших, на мой взгляд, в России на рубеже веков. Просто с девяностых годов у нас наступило такое время, когда лучших не знают; мало кто их знает. Живи Пушкин в наше время, его бы тоже мало кто знал, потому что он тоже из лучших…

Когда дошла очередь до меня, Андрей Григорьевич сразу же прервал: «Погоди, Сережа. Хочу вам представить замечательного прозаика Сергея Щербакова». Мне передавали, что Распутин потом высоко отозвался о моей прозе. А Геннадий Иванов оказался большим почитателем моей радиопередачи «Крестьянский дом», в которой я читал свои непридуманные рассказы о русской деревне 90-х годов. С тех пор мы стали хорошими товарищами. По рекомендациям Иванова меня наградили медалью Василия Шукшина, я получил премию «Слово-2007»…

Николай Дорошенко начал печатать мои рассказы в своей газете. Когда я написал толкование «Воды прозрачные» о великой повести Василия Белова «Привычное дело», он настолько проникся им, что тут же  переслал в Вологду со своим письмом, горячо убеждая членов комиссии Литературной премии имени Василия Белова, что мое толкование достойно этой высокой награды. А мне Дорошенко сказал: «Одну такую вещь написать — и можно умирать. Ты взял фонарик, пришел, посветил и сказал: “Вот что такое русская литература”».

На том судьбоносном обсуждении я вспоминал, как Румянцев на вечере в Мухоршибирской школе раздарил свою первую книгу стихов ученикам. Долго хранил этот поэтический сборник и на всю жизнь запомнил надпись: «Серьезному Сергею от несерьезного в этот вечер Румянцева». Я тогда, подражая Лермонтовскому Печорину, напускал на себя печальный вид. Еще вспомнил замечательную строчку из той подаренной книжки: «Мы уходили за саранками…» У нас, у забайкальских послевоенных мальчишек и девчонок, это был не просто радостный поход, как по грибы и по ягоды, но что-то несказанно прекрасное. Великолепны лилии степных красных саранок. Но мы в те голодные времена выкапывали и ели их вкусные луковицы. Так одной строчкой Румянцев передал воспоминание о нашем голодном, но прекрасном детстве. От себя я добавил, что мы еще «уходили за багульником». Огромные букеты приносили домой, а в тайге наедались его сладкими розово-сиреневыми цветочками. На всю жизнь запомнили, как в конце мая бушует розовый пожар багульника. Мы были голодны, но безмерно счастливы…

Геннадий Иванов сделал на том обсуждении несколько замечаний. Андрей Григорьевич терпеливо выслушал и заметил: «Николай Дамдинов (один из самых крупных бурятских поэтов) как-то посоветовал молодому литературоведу: “Ты не критикуй. Ты выбери у автора лучшее и скажи: вот так пиши”».

Этот урок Румянцева очень мне пригодился, когда я работал редактором в «Литературной России». Говорил авторам: «Вот так пиши». Если же хорошего не находилось, что случалось крайне редко, разводил руками, мол, прости, брат, нечего мне тебе хорошего сказать, а плохое я говорить не хочу. И человек уходил не с печалью, а с радостью. Во всяком случае, даже если сказать мне было нечего, уходил не убитый…

Благодарю судьбу, что именно Андрея Румянцева после успешного окончания Иркутского университета каким-то добрым ветром занесло в нашу районную газету «Ленинский путь», и он стал моим первым учителем на литературном поприще. И сегодня Андрей Григорьевич, выражаясь газетным слогом, на трудовом посту. Написал и издал в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей» книги о своих великих друзьях Валентине Распутине и Александре Вампилове. В издательстве «Вече» вышла его книга о прекрасном русском живописце Федоре Васильеве. Подготовлена книга о нашем байкальском земляке пианисте Денисе Мацуеве. Сейчас на рабочем столе Андрея Григорьевича рукопись о Николае Дамдинове.

В свои 87 лет Румянцев бодр, полон творческой энергии. Его голос по телефону звучит не по годам молодо. Но главное — он сохранил любовь к жизни, интерес ко всем ее проявлениям. Недавно своим молодым голосом Андрей Григорьевич снова обрадовал: оказывается, родители Александра Вампилова перед Великой Отечественной войной преподавали в Мухоршибирской школе, где училась вся наша семья. Возможно, нашу маму учили родители Вампилова!!! Жаль, что спросить уже невозможно.

Не только у меня все началось с газеты «Ленинский путь, но и у моих сестер и брата. Первой начала здесь свой творческий путь старшая сестра Галина Юдина. Поработав корреспондентом, поступила в Москве на сценарный факультет института кинематографии (ВГИК). По окончании подвизалась на Центральном телевидении, в журнале «Юность». Фильм «Гарем Степана Гуслякова» — по ее сценарию; герою Галя подарила известную мухоршибирскую фамилию.

Наша Галка (так мы звали ее в семье) обладала редчайшим даром вдохновлять на творчество. Ее ближайший друг Валерий Приемыхов, впоследствии знаменитый киносценарист, кинорежиссер, актер, после неудачного дебюта опустил руки, пал духом. Наша Галка сумела убедить Валерочку (она его только так называла), что это случайность, что он большой талант. Много лет Валерочка делился с Галкой замыслами, давал читать только что написанные сценарии. Думаю, она, как мудрый Дамдинов, выбирала у своего друга самые талантливые эпизоды и говорила: «Вот так пиши». В трудные моменты Валерочка приходил поплакать на Галкином плече. Так что какая-то толика нашей Галки в успехах Валерия Приемыхова несомненно есть.

Нас, своих младших, сестра вдохновляла всю жизнь. Мы тоже нередко плакали у нее на плече. Особенно я. Она называла меня «сыной».

По совету нашей Галки, мы все трое перед поступлением в вуз работали корреспондентами в «Ленинском пути». Во многом благодаря Галкиному дару вдохновлять сестра Клава тоже поступила в Институт кинематографии на киноведческий факультет, а мы с братом Валерой — на телевизионное отделение факультета журналистики МГУ. После наших победных поступлений Галка отправила маме в Мухоршибирь счастливые телеграммы: «Доча — студентка ВГИКа», «Сережка — студент МГУ», «Валерка — студент МГУ». На московской почте хотели исправить Сережку — на Сергея, Валерку — на Валерия; но у Галки был твердый характер. Она как редко кто умела настоять на своем, особенно когда это касалось близких.

В общем, все мы — дети Марии Георгиевны Жираковой — птенцы одного гнезда, Мухоршибирской газеты «Ленинский путь». Отсюда мы четверо начали свой творческий полет.

Клава живет в Израиле, пишет талантливые непридуманные рассказы о Мухоршибири… Валера прекрасный фотохудожник. Наверное, нет в России семьи, все дети которой подвизались бы в одной районной газете и сумели взлететь с этого трамплина довольно высоко… Считаю все мои творческие успехи, награды — успехами, наградами газеты «Ленинский путь». Медаль Василия Шукшина, литературная премия имени Андрея Платонова «Умное сердце», премия имени Евгения Носова, премия «Слово 2007», лауреатство в журнале «Молодая гвардия», на сайте «Православие.ru», избрание членом Высшего творческого совета Союза писателей России». А началось все, когда я школьником прибежал в редакцию к Андрею Григорьевичу Румянцеву.

Один мой добрый знакомый, большой русский человек Константин Сергеевич Родионов (по матери из славного на Руси рода князей Шаховских) как-то сказал, что даже мудрейший Александр Сергеевич Пушкин по молодости, не дожив и до сорока лет, не понимал, что в старости у настоящего русского человека появляется самое главное качество: благодарение. Есть вещи, которые начинаешь понимать только с возрастом. Тогда, по молодости, я не согласился с ним, а теперь, в свои семьдесят пять, подтверждаю: это действительно так.

Сегодня я преисполнен благодарения: Богу, маме, сестре Гале, жене Марине, моему старшему другу и крестному, замечательному прозаику Владимиру Богатыреву, коего рассказы публиковал в «Новом мире» сам Твардовский, и многим, многим другим… И, конечно, благодарения родному селу Мухоршибирь, газете «Ленинский путь».

Ваш Сергей Щербаков

Мухоршибирь-Москва-Борисоглебский

Комментариев:

Вверх

Вверх