| |
СТРУНА
Я ночью, пробудившись ото сна,
Лежу один во тьме несокрушимой.
В ночи звучит негромкая струна...
Откуда этот звук непостижимый?
Быть может, это Ангелы во тьме,
Создателем отпущенные к миру,
В предутренней осенней кутерьме
Несут мою истерзанную лиру.
А, может, это у меня - Господь
С души покровы тёмные срывает.
Наверно, он, обретший кровь и плоть,
Струну небес негромко задевает.
А, может, сон - царапает сосна?
Поводит ворон крыльями из жести?
Наверно, эта странная струна -
Забытых предков тайное известье.
Их слово заповедное - во мне,
Их вера мне передалась в наследство.
Вновь наяву, а может быть, во сне
Под звук струны я проживаю детство.
И кажется - расходится стена.
И светлячками бездна расцветает.
Звучит над бездной вещая струна,
И над струною Ангелы летают.
ОТЦОВСКИЙ ДОМ
Смирнову Петру Алексеевичу
Родная дорога мерцает знакомо,
Теряется в травах на склоне пустом.
Тропа зарастает к отцовскому дому,
Оглохший, ослепший, осунулся дом.
И вот я приехал к бездомному дому,
Он еле узнал меня, глухо сказал:
«Ты был самым близким, а стал незнакомым,
Хотя бы однажды письмо написал…
Ведь я не исчез, да и адрес остался,
Поэтому – было бы кстати письмо,
Я почерк твой знал, но тебя не дождался,
Твой облик остался, как в сердце клеймо».
Двор слушал, томился, в нём не было злаков,
А только крапива. Я встал на крыльцо,
Дом вздрогнул и замер, и тихо заплакал,
В туманный рассвет окуная лицо.
ОСЕНЬ
Пожелтели поля и пожухли,
В небе гуси построились в ряд,
Но березы ещё не потухли:
Словно белые свечи горят.
Стало сыро и голо, и пусто
Посреди обнажённых ветвей.
Осыпаются листья и чувства,
Запер лето на ключ муравей.
Грусть осенняя непостижима!
Скоро выстелет землю Покров.
Полетит белый веер снежинок
Из высоких Господних миров.
Улетают последние птицы,
Ты глядишь в опустевшую даль,
И в глазах у тебя золотится
Отгоревшего лета печаль.
СТАРИННАЯ ТЕТРАДЬ
Стихи в старинную тетрадь
Записывать, как струйки мёда
Вкушать. Не тщиться и не лгать,
И у скрипучего комода
Стоять и со стекла стирать
Пыльцу от бабочки умершей,
Твоё сознание сумевшей
К себе, умершей, приковать.
И самого себя позвать
Уйти в поля, уединиться,
Текучих мыслей не сбивать,
Летучих листьев не срывать
И горькой осенью упиться.
Поля пусты. Кусты черёмух
В небесных видятся проёмах,
Их из пространства не убрать,
Не отпустить из глаз навеки,
И, как стихи, сырые ветки
Вписать в старинную тетрадь.
* * *
Незримо времени теченье,
Но осень точит край небес.
И ночи чёрное свеченье
Хоронит под собою лес.
Не движется застылый воздух,
И лишь Байкал, забыв про сны,
Всю ночь процеживает звёзды
Ковшом безмерной глубины.
Засветят слабые накрапы
Зари на ветках ледяных,
Тайга отряхивает лапы
От тяжких сумерек ночных.
И, лишь Всевышнему угодный,
В веках, во времени сквозной,
Байкал холодный и свободный,
Сияет звёздной глубиной.
* * *
Какая осень, Господи! А лес
Такие миру выставил наряды!
И столько напридумывал чудес,
Что блекнут восклицанья и тирады.
Оранжевым перенасыщен лес,
Карминно-красным, золотым, бордовым.
И этот весь Божественный замес
Колеблется на фоне бирюзовом.
Так сквозь листву является Байкал,
Когда под гору из распадка глянешь:
По всей длине сияет между скал
На нём природный бирюзовый глянец.
А эти горы, что легли вразброс,
Уже в снегу, как чудо-великаны.
Над ними плещет золото берёз -
И катят слитки с плеч Хамар-Дабана.
Не увезти, в тюки не увязать
У осени запаса золотого.
Пылает лес и хочется сказать:
- Какая осень, Господи! И снова
В её леса янтарные упасть
И в янтаре, как без вести, пропасть…
НЕЗНАКОМКА
Е. М.
Тебя узнал я: в этом доме
Ты проживала в третьем томе
Записок Блока и стихов
Среди туманов и духов.
Ты неожиданно явилась,
Ты ожила и удивилась,
Что я с тобою не знаком,
Хотя любил тебя тайком.
Ты протянула мне перчатки,
Сказала тихо: – Всё в порядке.
Я покидаю третий том,
Не покидая этот дом.
И я подумал: «Как жестоко –
Уйти из осени, из Блока,
Знакомой для знакомых стать
И прежней тайной не блистать».
Меня ты словно пролистала,
Сказала горько: – Я устала
От нелюбви, от немоты…
Хочу слоняться у плиты,
Варить! Любить! Смеяться громко!
И улыбнулась Незнакомка…
– Но кто ты? – изумился я.
– О, Господи! Жена твоя!
* * *
Светлане и Валентину Распутиным
Как спится у Распутиных на даче!
День закатился, словно медный грош.
Мой сон, как пух небесный, не иначе,
Мой сон на детство давнее похож.
Настой черёмух и настой сирени,
И хвойный воздух с млеком тишины
Мне кажутся Божественным твореньем,
Вдыхаются до самой глубины.
Не слышатся ни Ангельские плачи,
Ни гомоны вечерних городов.
Как спится у Распутиных на даче,
Как будто в поле посреди цветов!
В шитье живых черёмуховых кружев,
Ночь зыбкою летит берестяной.
А Мирозданье каруселью кружит
И выпрямляет сосны надо мной.
Как будто в кокон – в одеяло прячусь
И улетаю по ночной тропе.
Как спится у Распутиных на даче,
Как в раннем детстве в маминой избе.
* * *
Этот мир разделился во мне:
Сердце надвое – делит излука.
Я стою на одной стороне,
На другой – и любовь, и разлука.
На одной стороне бытия
Лишь удачливым всё удаётся,
На другой – неудача моя
Надо мною беспутно смеётся.
На одной стороне – вороньё,
На другой – лебединая стая.
По одну – вырастает копьё,
По другую – сирень вырастает.
Мне ладонь обжигает огонь,
Словно штык – воронёною гранью.
Для любви поднимаю ладонь
Опускаю – карающей дланью...
Белокрылый взвивается конь
Над широкой бушующей Летой…
И летает незримый огонь
Между той стороною и этой.
ИГЛА
Просвистела на небе игла,
Со звездой и душой наигралась,
И в стогу на закрайке села
Мировая игла затерялась.
Что её в этот стог занесло?
Кто ей дул в её чуткое ушко,
Чтоб упала она на село,
Где молчит даже ржавая вьюшка?
Стог ворочался в белом снегу,
Каркал ворон чугунно и долго.
И стонала, и выла в стогу
Занесённая с неба иголка.
Вдруг откуда-то в мёртвом селе
Заискрились пустые окошки,
Замычали коровы в тепле,
Петухи закричали и кошки.
Вон и тройка взвилась по зиме,
Пели девки в селе без умолку.
Даже старый казак в полутьме,
Словно саблю, почуял иголку.
Всё живое метнулось искать
В плотном сене иглу мировую,
Стали девки из стога таскать
То пырей, то осоку сухую.
И явилась из стога игла,
Деревенскому люду мигнула.
И разбитые судьбы села
Стали шить, и деревня уснула.
Век уставший прилёг на кровать,
Приутихли печаль, укоризна.
А игла продолжала сновать
И сшивать лоскуты русской жизни.
ТАНЦУЮЩИЕ ЗМЕИ
Я видел змей, танцующих под небом,
Среди песка и тёсаных камней.
Их танец тайной для природы не был,
Он был изъяном красоты скорей.
А змеи танцевали, обнимались,
Шипели, поднимались над песком,
То распадались, то опять свивались
Живым узлом, клубящимся клубком.
Мы – матросня – тяжёлыми ломами
С лица земли срывали старый дот,
А змеи дот японский обнимали
И людям загораживали вход.
Но вот мы смертный круг образовали
Над ними, танцевавшими в кругу…
О, как мы их ломами убивали,
Крошили на пустынном берегу!
Потом купались и орали громко
У океана Тихого в горсти…
И только Мишка Яковлев из Ровно
Сказал змее растерзанной: – Прости!
КРАЙ СВЕТА
У Ивана пустела изба
И душа, и Россия пустела.
И свистела печная труба,
По ночам то и дело свистела.
Было дело – мечтал наш Иван
Увидать свою землю большую,
И край света, и множество стран,
Хоть не жаловал землю чужую.
Шёл Иван или ехал куда,
Чуял сердцем – плохая примета:
Ужимались земля и вода,
Подвигались до крайнего света.
Кто-то баял, что будет в раю
Жить Иван среди вечного лета…
А труба-то свистит на краю,
Вот и прибыл Иван на край света.
СКАКУН
Мчал скакун по тернистой дороге,
Звёзды неба из скал высекал.
Синей тьмой покрывались отроги,
И в долину закат протекал.
Мчал скакун сумасшедший, как ветер,
В его взоре клубилась тоска,
Звал скакун из далёких столетий,
Из небесных полей – седока.
Но молчали селенья в долине,
В небесах леденела луна…
И сошлись на последней вершине
Свет заката и путь скакуна.
ШАРОВАЯ МОЛНИЯ
Я видел, как молния шла шаровая
По лету, по лесу, потом по ручью,
Взошла на пригорок, траву обжигая,
Держа наготове пружину свою.
Она была внутренним пламенем сжата
До малых объёмов, до твёрдого дна,
До судорог неба, до красок заката,
Не взрывом, а некой загадкой полна.
Она не катилась, лишь только качалась,
А после ко мне совершила прыжок,
С моей раскалённой душой повстречалась
И в тысячу вольт получила ожог.
СТРЕНОЖЕННАЯ ЛОШАДЬ
Широкий луг не тронут и не скошен,
Там слепота куриная горит,
Став тишиной, стреноженная лошадь
Во тьме ночной с собою говорит.
Храпит село до самых до окраин,
Не слышно петухов или коров.
И знает лошадь: спит её хозяин,
Молчат собаки посреди дворов.
И я подумал: кто хотя бы грошик
Подал ей, чтобы путы развязать.
В ночи молчит стреноженная лошадь,
Поскольку спящим нечего сказать.
Во мгле деревня на автопилоте
Куда-то в лютом космосе летит,
Петух скорлупку месяца проглотит,
И снова тьма кромешная стоит.
ОБИТЕЛЬ
Я сам себе соперник, осмыслитель
Своих и поражений, и побед.
Ну, что ж, входите все в мою обитель,
Пути другого в моё сердце нет.
У вас у многих будет глаз навыкат,
Когда вы суть узнаете мою,
И что живу я безо всяких выгод,
И ем коренья, Божью воду пью.
Что чую я – обыкновенный житель –
Любого, кто является ко мне…
Совсем не дно, а скит – моя обитель –
Пристанище в зелёной глубине
Необычайно дикого простора,
Где прямо в окна входят небеса,
Над лесом проницательные горы
Распознают чужие голоса.
Вы, несомненно, станете чуть ближе
К святым и недоступным небесам,
Слух обретёте, чтобы ближних слышать,
Каким я так же становился сам.
Вы на камнях оставите пожитки,
Войдя в обитель тихую мою,
И возродитесь, чтоб идти по жизни,
А не страдать у света на краю.
Увидите, как утро расцветает,
Как Ангел пролетает налегке,
И на окне свои стихи читает
Герань на древнерусском языке.
ДОСТОЕВСКИЙ НА КАТОРГЕ
«...я там себя понял, голубчик... Христа понял...
русского человека понял и почувствовал,
что и я сам русский, что я один из русского народа.
Все мои самые лучшие мысли приходили тогда
в голову, теперь они только возвращаются,
да и то не так ясно».
Фёдор Михайлович Достоевский
(из письма Владимиру Соловьёву)
Тобольска гул. Пропал из виду Невский.
Позёмка выла посреди времён.
Из Петербурга прибыл Достоевский,
Вернее, был в застенки привезён.
Тобольск и Омск. Четыре долгих года
Он в тюрьмах вопрошает сам себя:
Что есть душа? Чем стала несвобода
В его судьбе? Как выживать, скорбя?
Он будет жить суровой снежной далью,
Евангелием тёплым и родным,
Подаренным Фонвизиной Натальей…
Здесь Достоевский вызревал иным:
Не псом побитым вовсе, не страдальцем,
Невзгоды собирающим в клубок.
Он пребывал Господним постояльцем,
К нему на нарах прикасался Бог.
А каторжане – воры и убийцы,
Непостижимый, подневольный сброд:
Не толстосумы и не кровопийцы,
А кровный, русский, страждущий народ.
Да, каторга ломала самых дерзких,
Тюрьма – страшнее язвы моровой.
Но здесь, в тюрьме, родился Достоевский –
Великий гений мысли мировой.
ВИКТОР АСТАФЬЕВ
Всё ещё впереди! Как не вспомнить Белова,
Цепким взором смотрящего в тёмную даль.
И Астафьева, длившего радугу слова,
И Рубцова, дарившего миру печаль.
Мы не знали, что будет сегодня и завтра…
Перестройка громила Советский Союз.
Это понял Белов! Это видел Астафьев,
Но оставил сомненья последнего груз,
Где тревожны желанья, печали разлиты,
Где в астафьевском слове иной разворот:
Воевавшие – прокляты или убиты,
Виноват перед Богом весь русский народ.
У народной души столько скорби и вмятин,
Не воспрянет душа, как в крови батальон.
Столько чёрных нашли мы у русского пятен –
Никогда от вины не оправится он.
Что ещё нам сказал на прощанье Астафьев?
Что ему посветило в последние дни?
Он ушёл одинок! Ни Белова, представьте,
Ни Распутина рядом. Ушли и они…
Был Астафьев не прост. Уходил, как на дыбу.
Стяги славы своей по земле разметал.
Но мы помним его «Звездопад» и «Царь-рыбу»,
Матерок-говорок и во взгляде металл.
…Тектонический взрыв русской доли и боли –
Раскатился по склонам любви и потерь.
Всё мы помним и все – наши сыграны роли.
Где мы? Кто мы на свете? – не знаем теперь.
Русской прозы воздвигнута Красная книга,
Где Астафьев – одно из гремучих имён.
Тектонический сдвиг. Среди этого сдвига
Мы отвесим ему свой Последний Поклон!
ТРОЕКУРОВСКОЕ КЛАДБИЩЕ
Памяти Юрия Кузнецова
Троекуровское кладбище.
Дрожь осеннего листа.
Запах скорби. Запах ладана
И сияние Креста.
Троекуровское кладбище –
Край обители земной.
Здесь лежит поэт, оплаканный
Не страною, а женой.
Жизнь разбитая, промозглая
Мимо кладбища бежит…
Здесь судьбой землица мёрзлая
На груди его лежит.
Замерла церквушка сирая.
Над землёй закат пунцов.
Здесь расстался с верной лирою
Русский гений Кузнецов.
Троекуровское кладбище.
На Кресте в горючий час
Занялась икона пламенем,
Или кровью запеклась.
Со своей зловещей думою,
Ворон, мимо пролетай.
Ой, душа моя угрюмая,
Закричи и зарыдай!
АЛЕКСАНДР ВАМПИЛОВ
В небесах облака. Там укрылся Вампилов –
Во Господних селеньях, на райских лугах.
А родная земля – Александра любила,
Не желала никак, чтоб он жил в облаках.
Вот родной Кутулик. Посмотри и послушай:
Над родною землёй свет небесный разлит,
Снег скрипит во дворе, как скрипит волокуша,
На которой он сено в Алари копнит.
Никуда от сибирских просторов не деться,
Никуда не уйти из родного двора.
Прозвенело, как лето сверкнувшее, детство,
За собою позвали Байкал, Ангара.
Из печали к нему птица Сирин летела,
Мельпомена за пьесою пьесу несла.
А со сцены волна, будто сабля свистела,
Полюбила сперва, а потом предала.
Шквал судьбы налетел, как стремительный коршун,
Полыхнул из байкальской расщелины свет.
И Вампилов погиб меж грядущим и прошлым,
Будто пал со скалы своих зримых побед.
…Нынче бредит театр извращённой потехой,
Исчезает – тревогу хранящая – мысль.
Но Вампилов сияет не сбитою вехой,
Где высокие русские смыслы сошлись.
ПАМЯТИ В. Г. РАСПУТИНА
1
Неужто этот русский голос
Уже навеки отзвучал…
Молчун Распутин, беспокоясь
О русской доле, не молчал.
В родной простор глядел с любовью
Неизъяснимою, живой.
Писал всей болью, всею кровью,
Не возвышая голос свой
Над русским домом, русским ладом,
Над светоносною рекой,
Но голос тот звучал набатом,
Как в битве на передовой.
Он сердцем собственным латает
Пробитую в России брешь,
Куда держава улетает
И с нею тысячи надежд.
Его над бездною проносит
Несчастий самых горьких вал,
Но он не мог Отчизну бросить,
Оставить без любви Байкал…
И снова шёл с сердечной речью
К своим надёжным землякам,
К озёрам русским, ясным речкам,
Таёжным далям и лугам.
Ему внимают грады, сёла,
Родная церковь, тёмный лес.
…Звучит его бессмертный голос,
Как голос совести, с небес.
2
Неумолчный звон в ушах…
Всё житейское отпало.
Чья уставшая душа
Над ночным Иркутском встала?
Чья горючая печаль
В Ангару слетает с неба
И спешит в немую даль
Среди мартовского снега?
Горько мучаясь, дыша,
Не иссякнет жизни драма.
Не уйдёт никак душа
Из ворот Святого Храма…
Ей бы выплакаться всласть
Возле дочери с женою.
И к могилам двум припасть
С той – последнею – виною…
…Ей бы прошлое вернуть
С верой, верностью земною
И – прощённою – уснуть
Подле дочери с женою.
Март 2015 года
ПРИБОЙ
Ударяется в сердце прибой Достоевский,
В далях дыбится Лермонтов – дикий прибой,
И стремительный Пушкин выходит на Невский,
Расшибая дуэлей прибои собой.
Бьётся Тютчев-прибой и тревожно, и бурно,
Блок-прибой рассыпается снежной крупой…
Разбивает Есенин чугун Петербурга
И молчит в «Англетере», как стихший прибой.
ЛЕОНИД БОРОДИН
1. В царстве Маритуя
Родился он в год чуда и печали
И оказался, видно, неспроста
В волшебном мире, на святом Байкале,
Где над волной взошла его звезда.
Сюда приехал, здесь и обогрелся,
Возвысил душу и открыл миры.
В Байкал, как в Вечность, каждый день смотрелся!
Писатель сотворялся из игры…
Былины, песни, сказки памятуя,
В байкальских скалах двери приоткрыл
И оказался в царстве Маритуя,
Который был, как Бог, тысячекрыл.
Над морем плыли хлопья белых чаек.
Высокий и торжественный Байкал
Был тоже морем чуда и печали,
Когда к нему подросток приникал.
«От многих знаний многие печали…»
Он постигал и открывал один
Судьбу России, космос на Байкале,
Был в помыслах своих непобедим.
Он всё изведал: и властей давленье,
И нары, и тюремные дворы…
Любовь к России – тоже преступленье!
Она сильней, чем пули-топоры!
Весь мир узнал его живое слово.
Известен он, и он такой – один –
Стилист тончайший и глубокий, словно
Святой Байкал – писатель Бородин.
2. «Третья правда»
Трижды светел твой лик на Байкале!
Посреди не свершённых идей
Третью правду всем миром искали,
Ты нашёл её в сердце людей.
Ты нашел её не на парадах,
А в простой православной избе.
Эта третья — народная правда —
Путеводная в русской судьбе.
О вершителях зла памятуя,
Ты за Веру и Крест воевал.
Третью правду, как свет Маритуя,
Ты в застенках к себе призывал.
И на голос сыновнего зова
Из души, из народных глубин
Приходило Высокое Слово,
Как сиянье байкальских рябин.
И с тобою свиданию рада,
Раскрывала объятья свои
Третья правда — великая правда,
Бородинская правда любви.
ЛОМОНОСОВ
Открылась бездна, звезд полна,
Звездам числа нет, бездне дна…
Михайло Ломоносов
Не дымится пространство, уж тихо и поздно,
По дороге небесной ходит светлый Господь.
И заснула Россия, и речкою звёздной
Проплывают планеты и лунный ломоть.
Сколько плотных веков над землёй просквозило,
Сколько звёздных миров прокатилось над ней.
И горючей тоской зазвенела Россия
Над печалью соборов, над сонмом полей.
Может быть, оживёт в новом времени Пушкин,
Может, Лермонтов бросит скитаться в раю,
Сдвинет с ним и со мной белопенные кружки,
И они зазвенят в сумасшедшем краю.
Полетит этот звон по дороге небесной,
Задохнётся дорога, от века темна…
И шагнёт Ломоносов на землю из бездны,
И пройдёт по земле ледяная волна.
АДМИРАЛ КОЛЧАК
Памяти скульптора Вячеслава Клыкова
В начале века до земно го дна
Дошла беда, став русскою судьбой.
И рушилась Гражданская война
Отвесно на Россию, как прибой.
Россия умирала. Из нутра,
Из недр её шёл смертный, скорбный вой.
И уходили в небо юнкера,
И укрывались тучей грозовой.
О, кто у русских Родину украл,
Завлёк народ смертельною игрой?
На битву шли солдат и адмирал,
А встретились с космической дырой.
…И кажется, Сибирь ещё пока
Была плацдармом веры и надежд.
Вершились судьбы волей Колчака,
И в каждом русском буйствовал мятеж.
Стонала жизнь в пределах неземных,
И пела смерть у жизни на краю.
Два брата, два посельника родных,
Как волки сшиблись в яростном бою.
Кипел свинец и холодел тротил,
Когда брат брата убивал в упор.
И тот в кровавой битве победил,
С кем был ушкуйник, маркитант и вор.
Колчак был взят и росчерком пера
К расстрелу в зимний день приговорён.
В себе топила звёзды Ангара,
А он отдал земле своей поклон.
Сказал стране: – Ты скоро догоришь,
Но я навеки, Родина, с тобой.
Упал Колчак в простреленную тишь
И скрылся в Иордани голубой.
…Прошли года. Случился новый век.
И снова мы стоим над Ангарой.
Там из воды выходит человек,
Покрытый белой ледяной корой.
Он вынул пулю из своей груди,
Поправил оторвавшийся погон.
Пропела жизнь: – Навечно выходи!
Провыла смерть: – А жизнь мне – не закон.
Сказал Колчак: – Я вышел из игры.
Любой закон теперь не для меня.
Но крикнул люд с прибрежья Ангары:
– Тебе ведут буланого коня!
Колчак взошёл на берег Ангары,
Тяжёлой, тёмной бронзою звеня,
Стряхнул остатки ледяной коры,
Потом, похлопав, отпустил коня.
У церкви он увидел пьедестал,
Под ним услышал снова звон подков.
И над Иркутском у Собора встал,
Опять средь белых и большевиков.
2004
РУССКИЙ ВОЛК
Кривляется власть и торчит в телевизоре долго,
Пытается власть – воровские законы блюсти.
Я чую чутьём недобитого русского волка:
Нам надо себя в разорённой России спасти.
Сегодня страны как великой державы не стало…
Но мы-то – народ?! Или мы никакой не народ?
Поднимем на бой, как тогда, в сорок первом, заставы,
Чтоб Русь удержать, совершая крутой поворот.
Мы молча глядим, как жиреет несносное племя
Воров и бандюг, олигархов и крыс из Кремля.
Давайте засеем любви благородное семя
И вновь возродим опустевшие наши поля.
Мы долго готовимся, целимся мрачно и долго
В кривые ухмылки и в чёрную пагубу дней.
Не надо травить благородного русского волка,
Затравленный, он станет яростней, злей и страшней.
ХУДОЖНИКУ АЛЕКСАНДРУ МОСКВИТИНУ
Взрывались в Нью-Йорке высотки,
В ночи колебалась земля…
Коня рисовал Петров-Водкин
И тот уносился в поля.
В. С.
На Байкале живу. Зреет жимолость,
И в жарках бродит жаркая кровь.
Я ценю твою жданную живопись,
Твою жадную к жизни любовь.
Не живут в тебе страсти жеманные,
Не обжит – живописный плакат.
Жгут тебя твои краски желанные
И жаровней пылает закат.
Жизнь гудит, как железное варево,
И дрожит напряжённая высь.
А в тебе животворное зарево
Вместе с жертвенной кровью слились.
Твоя живопись жёстко-суровая,
Разжимает суставы широт,
Страждет веры, житийная, новая,
И обжулить себя не даёт.
Твоя живопись жадно-фартовая
Жерло космоса жалит огнём.
Из меня тянет жилы, где снова я
Жажду выжить в ней красным конём.
...Вот уже осыпается жимолость,
Жнёт Байкал жестяные ветра.
Эй, Москвитин! Я жду твою живопись
В жёлтом, влажном колодце двора!
2012
НИКОЛАЮ РАЧКОВУ
Этот мир разделился в тебе,
Ничему, в основном, не переча.
То одна, то другая в судьбе
Возникает нежданная встреча.
Видно, Бог нам прощает грехи,
Видно, многое мы отрыдали,
Если наши звенели стихи
Над Саянской грядой на Байкале!
Николай Рачков «Владимиру Скифу»
17. 02. 2002 г.
Настоящий талант, несомненно, от Бога,
Русской веры поэт, словно солнце, лучист.
Ведь не зря же в миру называл тебя Боков
«ЖаворОнком России». Ты звонок и чист.
Вдохновенно стихи мы друг другу читали
Над байкальской водой, на осеннем пиру.
Ленинградские рифмы купались в Байкале,
С ними нерпы играли в волнах поутру.
Ты рябиной в байкальском лесу угощался,
Пел живые творенья, поэт-соловей.
И так искренне строчкой моей восхищался,
Там, где лето на ключ запирал муравей.
Над Байкалом звенели благие молитвы,
Проплывал в небесах белых Ангелов строй.
А в стране назревали грядущие битвы
И вставали несчастья за дальней горой.
Нам ещё предстоит с тёмной силою биться,
Придавить её – русским своим сапогом.
Наша встреча с тобою ещё состоится
В День Победы над самым заклятым врагом.
2013
МАЛАЯ РОДИНА
Маме Смирновой
Надежде Прокопьевне
Милая малая родина.
В сенях – уютный закут.
Зорь раскалённые противни
Солнечных зайцев пекут.
Поле овсяное тихое
Прячет улыбку в усы.
Каплет роса или тикают
В маминой спальне часы.
С облака падают голуби,
Рдяное утро свежо.
Ткань поднебесного полога
Первым кроится стрижом.
Дверь наша в сенях захлыбала,
В подпол ушла тишина.
Встала деревня, одыбала
От упоённого сна.
Переливаются голуби
Радужным, ярким пером.
Будто бы звёзды расколоты —
Светят дрова серебром.
День – обновленьем и гомоном
Утренний двор приобнял,
И золочёную голову
В небо подсолнух поднял.
Пряная наша смородина
Перешагнула забор…
Милая малая родина —
Божьего промысла двор.
Сквозь облаков ополчение
Вижу в тебе испокон –
Божьего света течение,
Божье теченье времён.
1999
СВЕТЛАНЕ СЫРНЕВОЙ
Автору книги «Белая дудка»
Утром рано сыграли побудку
Снегири у меня во дворе
В поднебесную белую дудку
На сибирской байкальской заре.
Я проснулся и вышел к Байкалу,
Он стамесками скалы тесал,
Осыпая стеклярусом алым
Полпланеты и не замерзал.
Льдистый берег скрипел под ногами,
Как земная усталая ось,
Где и вправду подпрыгивал камень,
Утром землю пробивший насквозь.
Я вернулся на дачу. Не шутка
Ощущать колебанья земли.
На столе пела «Белая дудка» –
И из книги мелодии шли.
Наш Байкал замерзает на святки…
Я подумал: – А знает Байкал,
Где находится древняя Вятка?
И наполнил Шампанским бокал.
Выпил за снегирей, за побудку,
За байкальский бессмертный рассвет
И, конечно, за «Белую дудку»,
Что прислала мне – русский поэт!
Снегири среди белого света
Не убавили яркий накал.
Я сказал: – Вот и Сырнева Света
Увидала наш зимний Байкал.
2013
ТАЛЛИН И СТАЛИН
Таким бы дерзким не был Таллин
Когда б ему, сказав: “К ноге!”,
Своё внушенье сделал Сталин
На крепком русском языке.
Солдатской бронзы этот Таллин
Не стал бы трогать никогда,
Когда б сказал товарищ Сталин:
— Подать Эстонию сюда!
Наверняка сказал бы грозно:
— Побаловались, и шабаш!
Победа наша, наша бронза,
И древний Таллин тоже наш.
ИДИОТ
Посреди всемирного заглота,
Посреди разломов и пустот,
Люди, вы встречали идиота?
Это я – тот самый идиот.
До всего рискующий домчаться,
Жаждущий в слезах или в крови
К нечестивцам властным достучаться,
Требующий правды и любви.
Рвущий своё сердце от работы,
В просьбах подставляющий плечо
Всем и вся!.. Такого идиота
Отыщите где-нибудь ещё!
Это я, идущий вдоль заплота
Вражьих слов, насмешек и кивков,
Слышу: – Вы встречали идиота?
Если нет, смотрите он каков!
Все стремятся плюнуть в идиота:
Женщины, предатели и власть.
– Получай! – шепчу себе, — охота
На тебя лишь только началась.
КУМАЧ
Иннокентию Чулкину
Пал человек с изодранным плечом
На дно земли или в земной провал,
Но оказалось - это был подвал,
Заваленный забытым кумачом.
И человек во времени - пропал,
Он бинтовал плечо своё, крича,
А после долго - без просыпу - спал
На круглых, красных волнах кумача,
Во сне ему привиделась война,
Заныла болью в раненом плече.
А в это время лопнула страна,
И проступила кровь на кумаче.
В углу зажглась премудрая свеча
И подвернулась острая игла,
Сел человек в подвале у стола,
И стал знамёна шить из кумача.
Он шил почти во тьме, но темноты,
Как не было: был свет свечи таков.
Его кормили мыши и кроты,
И нить свивала пара пауков.
А время длилось. Изошла свеча.
И притупилась острая игла.
И кончились запасы кумача.
И подкосились ножки у стола.
Знамёна вынес человек на свет,
А наверху ему сказали: - Сэр!
Вы опоздали, здесь России нет,
Тем более страны - СССР…
НЕОТБОЛЕВШЕЕ
Свет родины, хлебА созревшие
Простёрлись вдоль моей души.
Осенние, остекленевшие
Молчат болота, камыши.
Берёзы голые, опавшие,
Среди сырых, пустынных дней,
Как девы, замерли над пашнями
В немой стыдливости своей.
Топчу былинок жухлых крошево,
Деревьев волглые листы.
Ищу себя, своё ли прошлое
Среди осенней немоты.
А за ручьём, за тихой рощицей,
Где я влюблялся молодым,
Ещё не выгорел, полощется
Моих печалей горький дым.
* * *
Ещё шиповника кусты
И зелены, и кучерявы,
Но еле теплятся цветы
И зори темные кровавы.
Ещё качает колыбель
Из паутинок ветер-странник,
Но стелет снежную постель
Октябрь на Хамар-Дабане.
Ещё является трава
И птица крылышком трепещет,
Но Баргузина булава
По золотистым скалам хлещет.
Ещё черёмуховый лист
На сизой ветке багровеет,
А небосвод Господний чист
И с высоты предзимьем веет.
В НИЗОВЬЯХ ЖИЗНИ
В низовьях жизни, в непроглядной мгле
Жил нищий старец на пустой земле.
Он в небеса себя не торопил
И мудрость сущей вечности скопил.
Он ход светил и гадов изучил,
В глухих пещерах жизнь свою влачил,
Порой смотрел на собственную тень,
Она из ночи убегала в день.
Она манила старца за собой
Туда, где высь и воздух голубой,
Чтоб он миры иные увидал
И мудрость сущей вечности - отдал.
Шуршал песок в космических часах,
Со смертью жизнь качались на весах.
Старик иное не хотел смотреть,
И тень вернулась, чтобы умереть.
Он тень поднял и на себя надел,
Со старцем вместе воздух холодел…
…А в небесах ребёнок пролетал,
Ребёнку старец - мудрость передал.
МЯСНИК
В его руках – топор тяжёлый...
Он к туше ласково приник
И хряснул так, что у монголов
В степях летучий смерч возник.
Орда проснулась Золотая,
Залопотала вдалеке,
В иных веках, не забывая
О грузном русском мяснике.
Среди гремучего базара
Топор значенье обретал.
И звук свистящего удара
До континентов долетал.
Топор вздымался на полсвета,
На небе пряталась луна,
И Вашингтону мнилось – это
Летит ракета «Сатана»!
|
БЕСКРЫЛЫЙ АНГЕЛ
1
В штольнях века плыли наркоманки,
Пел убогий или Божий птах.
По России шёл бескрылый Ангел
В синяках, коростах и шипах.
Покрывалось время серой пылью,
Всюду билась дольняя печаль.
– Где, бескрылый, потерял ты крылья? –
Чёрный Демон Ангелу кричал.
– Эй, пернатый! Что ты ходишь-бродишь?
Не летаешь в Божьих небесах? –
Раздавались голоса в народе,
И звучала горечь в голосах…
Ангел, видно, многого не помнил,
Он смотрел в тревоге на людей.
Крыльев нет – он это сразу понял,
Где найти их – не было идей…
Перед ним Москва огнём горела,
На Арбате шёл б….й парад.
И вдали до самого предела
Простирался современный ад.
2
Ангел вспомнил: вечером остылым
Он спустился с облачных небес…
Это где-то над Полтавой было,
Мимо мчался торопливый бес.
Всё, как будто, рядом, близ Диканьки,
Но среди размолотой земли
Пахло чёрным порохом и танки
По дорогам Украины шли.
И не пел Боян, а пуля пела,
Разрывался гробовой снаряд.
Ангел посмотрел оторопело
На убитых хлопцев, лёгших в ряд.
Он увидел мир несовершенный,
Понял: что-то на земле не так…
Закричал, как будто оглашенный,
И пошёл с гранатою на танк…
…Он очнулся в тёмных катакомбах,
Его били много дней подряд.
Ангел жил, но превратился в зомби,
Его крылья оторвал снаряд.
А когда во тьме его подняли,
Он бескровен был и очень плох.
На «укропа» ночью обменяли
У ручья, который пересох.
…Покрывалось время чёрной пылью,
Мир тяжёлой злобой истекал.
Видел я: меж небылью и былью
Ангел крылья белые искал.
2015
ИСТУКАН
1
Раз мужик опрокинул стакан
То ли браги какой, то ли водки.
Глянул в окна – стоит истукан,
Бьёт щелчками по каменной глотке.
Мотанул головою мужик:
Ну, уж нет! И рванул из стакана.
Он один напиваться привык,
Не хватало ещё истукана.
И тогда сквозь окно истукан
Протянул свою длинную руку,
И рванул самый полный стакан,
И сказал мужику, словно другу:
«Всё на свете с тобою пропьём,
Будем мерить Россию стаканом.
Хорошо напиваться вдвоём!»
Двадцать лет пьёт мужик с истуканом.
2
Чёрным камнем стоит истукан
На пустынной российской развилке.
Только полночь сомкнёт свой капкан,
Истукан выпускает закрылки
И летит над Россией моей,
И незримые бомбы бросает
В души русских людей и полей,
И на части страну разрезает.
Хорошо б истукана поймать,
Затянуть крепкий трос на затылке,
Бомболюк и закрылки сломать,
И башку – на российской развилке.
2009
НОЧЬ
Ночь моя, любовь моя живая,
Я к тебе одной благоволю.
И года, и дни переживая,
Ложе страсти я с тобой делю.
Ты – моя невеста молодая,
Ты – моя упругая жена.
В иван-чай с тобою упадая,
Я не знаю отдыха и сна.
Негой переполненный до донца,
Я у ночи сны переберу,
Расчешу ей волосы… А солнце
Тоже с ней затеяло игру.
Ночь сказала: – Не люблю светило!
Мне на свете всех милее ты.
Непризнанья солнце не простило:
Прямо в ночь упало с высоты...
Ночь моя в колодцах затаилась,
Я не мог возлюбенной помочь.
Как паук на небе солнце билось,
Полыхало и искало ночь!
Рано утром глянул я в оконце
И увидел, зачумлённый сном,
Ночь моя, заколотая солнцем,
У меня лежала под окном.
СТАЛИНГРАД
И на земле не стало тишины,
И мир сошёл во мглу земного ада,
И Ангелы в окопах Сталинграда
Вставали в ряд с солдатами войны.
Летели пули плотною грядой,
Крошили кости, камни разрывали,
И ангелы-солдаты со звездой
Сквозь пули шли и редко выживали.
И тот, кто падал, тот – не воскресал,
Дробилось солнце в мелкие осколки.
Казалось, тёк свинец по небесам
В смертельной битве у великой Волги.
Шёл в небе русский лётчик на таран,
Творили чудо ангелы-солдаты,
И – раненый – своих не чуял ран,
И превращались в танки – автоматы.
И было – лучшей – изо всех наград,
Когда в душе, как орден величавый,
Вставал непокорённый Сталинград,
В лучах своей непобедимой славы.
…В той страшной битве немец проиграл.
«План Барбароссы» разлетелся в клочья.
И Паулюс – пленённый генерал,
Как башней танка, головой ворочал.
Звенела Волга, пел иконостас
И, сапогом раздавленный солдатским,
Немецкий дух, который их не спас,
Горел в котле великом Сталинградском.
2012
СТОРОЖ
В нём живут пустые коридоры,
Тьма ночная, чуткая, как рысь.
В нём живут смоленские просторы,
Те, что с детства Родиной звались.
Сторож долго и неслышно ходит
В беспросветной, серой полумгле.
То в сторожке боль свою находит,
То в разбитом немцами селе...
А село он строил честь по чести
В довоенном памятном году.
В городе отыскивал невесте
Дорогую длинную фату...
Но война заполыхала мглисто –
Догорели избы в темноте,
И невесту плотника фашисты
На её повесили фате.
...Покупаю два сырка на сдачу
К чёрному, убойному вину
И сижу со сторожем, и плачу,
Проклиная давнюю войну.
Как в землянке полыхает плошка,
Валит снег над городом густой,
И обвита бедная сторожка
Скрученною белою фатой.
КРИВДА
В двадцатом веке было дело,
В том деле горький смысл зарыт:
В деревне баба окривела,
А отчего - не говорит.
Она криветь-то не хотела,
Она смотрела, как и все…
И вот однажды окривела,
Пришла домой во всей красе.
Была здряшнОю эта баба,
Сжила со света - мужика.
Она не баба, а ухаба,
Она не баба! - кочерга.
Черна, прилипчива, как дёготь,
Всех зацепила кочерга,
Впивалась в жизнь, как чёртов коготь,
Врагу и бесу дорога.
Вопила, всех перебивая,
И окривела, дожила…
Теперь зовут её - Кривая.
- Кривая! - Гаркнет полсела.
Другая часть села - боится,
Мол, заколдует, закривит,
Останутся кривыми лица,
И их никто не обновит.
Так и живёт в селе Кривая,
Как порожденье сатаны,
Кривой усмешкой накрывая,
То полсела, то полстраны.
Она на свете одолела
Правителя и мужика…
Она и вправду захотела
Царицей быть наверняка.
Проснусь от собственного крика,
Но крик мой остановит высь:
«Кривая баба - это кривда,
Вы все сегодня ей сдались».
…Когда случилось это дело?
В какой такой безумный час,
Что наша правда окривела
В безумном веке среди нас?
1999
РУССКИМ БЕСПРИЗОРНИКАМ
Родина, ты вовсе не кукушка,
Ты жалеешь пришлых кукушат.
А мальцы родные в сараюшках,
Как птенцы отверженные, в стружках,
В подзаборном мусоре лежат.
Холод дрожью зубы выбивает,
Голод волком тельце защемил.
Вот куда нас вывела кривая,
Где всей мощью Третья Мировая
Убивает православный мир.
Словно рана – кровоточит зорька,
Спят ворюги благоверным сном.
Их распять бы у столбов позорных,
Потому что воет беспризорник
У хреновых русских под окном.
Пацаны, гавроши, недоеды,
Вялые, вдыхают ацетон,
Бандами чиновными раздеты,
Будущие русские кадеты,
Или криминальный легион.
Небо примеряя, словно зонтик,
Точат воры когти и клыки.
Появляйся месть на горизонте!
Оперяйся, русский беспризорник,
Подлый мир вздымая на штыки!
2002
НА ПУТИ К СПАСЕНИЮ
Александру Турику
На державной Российской триреме
Нас в бездонное море несёт,
И никто в это тяжкое время
От погибели нас не спасёт.
Наши дочери – в рабстве! в гареме!
Сыновей убивает война…
На державной российской триреме
Мы нырнули до самого дна.
И такая печаль надо всеми,
Даже зельем её не залить.
На державной российской триреме
Мы пытаемся к берегу плыть.
Нашей жизни жестокое бремя
Упадёт сединой на виски.
На державной российской триреме
Ядовитой напьёмся тоски.
И очнёмся. Мы всё-таки с теми,
Кто, всегда находясь начеку,
На державной российской триреме
Не давал отдышаться врагу.
Кто в Отчизне, как в светлой поэме,
Не наследовал вечного зла,
На державной российской триреме
Своего не утратил весла.
Кто не прЕдал крестьянское племя,
Сеял хлеб, золотил купола,
На державной российской триреме
Христианские правил дела.
Так давайте, добытую всеми,
Славу предков в веках пронесём!
На державной российской триреме
И себя, и Отчизну спасём!
1996
СМЕРТЬ БУТАФОРА
Памяти Владимира Понкина
Он ненавидел телефильмы,
Зато в театр был влюблён,
Где в мастерской картонный филин
Садился на картонный клён.
Тряпичный карлик улыбался,
Сорока чистила перо.
И со слезами просыпался
И долго пудрился Пьеро.
Под потолком звезда летела
На длинном бежевом шнурке,
И пламя мёртвое гудело
В ненастоящем очаге.
В своём чуднóм, фатальном мире
Он жил, талантом обожжён,
И даже в собственной квартире
Картонной свитой окружён.
Он делал розы восковые,
Корону из папье-маше,
И розы были, как живые
И размышляли о душе.
Он шил наряды и уборы,
Жизнь персонажей продлевал.
Мир закулисный бутафора
В спектакле каждом оживал.
Он кукол мастерил любовно,
Дарил им праздник, торжество,
А жизнь, лукава и греховна,
Текла, как будто сквозь него.
Он на неё не оглянулся,
Ушёл в себя, как на покой.
И вдруг однажды не проснулся
В холодной, тёмной мастерской.
На окнах вечность проступала,
Клочками ваты снег висел.
К нему на грудь звезда упала,
У изголовья филин сел.
Его будил тряпичный карлик,
Пьеро бессильно тормошил.
Вода заплакала в стакане,
Огонь забился и ожил.
К нему друзья вошли не скоро…
И ходит странная молва,
Что хоронили бутафора
Им созданные существа.
Его родных найди, попробуй!
Наверно, так и не нашли…
И потому – за тихим гробом,
Как будто люди, куклы шли…
* * *
Снова томится и душу мне застит
Край мой угрюмый, слепая тоска.
Поле родное, открытое настежь,
Нет на селе твоего мужика.
Срубы замшелые смотрят убого,
Сердце деревни сгорело дотла.
И проступает, как вена, дорога
На пустыре у больного села.
Рухнули слёзы на старую школу,
На зерносклад, от разора пустой,
Где одинокий скрывается голубь,
Вставший, как Ангел, в селе на постой.
* * *
Где былинки и корни
Поле сочное ткут,
Где поджарые кони
Тёмный космос толкут,
Где становятся звёзды
У избы на постой,
Там я пил чистый воздух
Русской дали святой.
Там высокие травы
В мокрых долах косил,
Добирался до славы
И отравы вкусил.
Возле кручи вселенской
Из родного ковша
Доброты деревенской
Набиралась душа.
То слезами, то кровью
Умывалась она,
А судьба за любовью
Шла во все времена.
За любовью, за пылью
Как безумная шла
И разбитые крылья
За собой волокла.
Ах, судьба, ты не меньше
Чем огонь и зола:
Поцелуями женщин
Ты мне губы сожгла.
Не дарила мне башен,
Но творить помогла
И поэзии чашу
Мимо не пронесла.
Ходят рифмы в загоне,
Я открою закут:
Пусть, как чалые кони,
Чёрный космос толкут.
2006
НА КАМЧАТКЕ
Медалевидные глаза
Тюленей круглых, как початки.
Их рявканье, их голоса
Разносятся по всей Камчатке.
Блестит песчаная коса.
Ты над волной от ветра узишь
Миндалевидные глаза
И грустью-горечью не грузишь.
Миндальный юг недостижим
Из мест, где ходят волн борчатки.
Как два тюленя, мы лежим
На золотых песках Камчатки.
На сопках – шапки серебра.
У моря ты сказала метко:
– Смотри, Камчатку, как креветку,
Приливы пробуют с утра!
Лучи рассветные текут,
Как лава, с огненной макушки,
И в скалах – золото толкут
Прибоя мощные толкушки.
1990
НАШИ СВИДАНИЯ
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.
Арсений Тарковский
Свиданий наших лучшие мгновенья,
Наверно, были Божьим повеленьем.
Господь являлся, исчезала мгла,
И вдохновеньем дуло из угла.
Струился космос, звёзды восходили,
И жизнь была, и не было идиллий.
И ты, как речка, мимо звёзд текла,
Ты моё сердце светом рассекла.
Нам Ангел с неба крыльями повеял,
И я был – твой, и ты была – моею.
Едина плоть, единые крыла,
И без меня – лететь ты не могла.
Летать могли мы в Божьем мире вместе,
Нам зажигало свечи поднебесье,
И мы летали в нежной темноте,
Мы были светом, рыбами в воде.
Мы оживали только друг во друге,
Сливались губы и сплетались руки,
Висела ночь на тонком волоске,
И в сердце – места не было тоске.
Врывалось солнце в хрупкое жилище,
И космос уплывал, нас задевая днищем,
Где страсть моя и молодость твоя
Обламывали космоса края.
Горели травы и колосья хлеба,
Горячим нёбом становилось небо.
Всё прирастало к сердцу на века:
Цветы и лес, простор и облака.
И сумасшедший с бритвою за нами
Не успевал. Мы – звёзды. Мы – цунами.
Мы всё сметали на своём пути.
О, только бы с ума нам не сойти!
О, только бы нам выжить, не разбиться,
Нам в разных жизнях это всё приснится:
Свиданий луч, и Святорусский Спас,
И бритва, не порезавшая нас.
2007
* * *
У забора куст осенний
Обезлиствел и поник.
Кто-то стукнул в мои сени –
Осень или снеговик?
Чьи в окне мелькают лица?
Кто застукал по стеклу?
Это осень или птица
В мировом стучит углу?
Кто швыряет с неба крошки,
Так похожие на снег?
Кто-то ломится в окошко –
Осень или человек?
На подворье к непогоде
Раздаётся скорбный вой.
Кто по крыше ночью ходит –
Ветер или домовой?
…У меня под самым домом
Тектонический разлом…
И волной, как тяжким ломом,
Бьёт Байкал в уснувший дом.
…И кометы, словно птицы,
Свод небесный теребят,
Или это половицы
В тёмном космосе скрипят.
ВАРЬКА
В холодном, пустынном углу, неприглядная, корчится
Судьбу проклиная за кружкой палёной бурды,
Бомжиха бездомная - бывшая Варька-уборщица,
Упавшая в злую воронку российской беды.
Ей сытой не быть, ей волчицей не быть, но утробою
Она ощущает несчастья в родимом краю.
Бомжиха напьётся и в жизнь улетает загробную,
А утром опять прилетает на свалку свою.
С ней дружат ворóны и псы, тёмным небом прижатые,
Им Варька бросает - замёрзшими комьями - хлеб,
Почти в преисподней, в огромном российском бомжатнике,
Ей - Варьке - не сладко. Теплее - подвал или хлев.
Но Варька сидит на картонных коробках расплющенных,
Палёную водку по кружкам разлив на троих.
И с нею бомжи, эту водку зальделую пьющие,
Собак и ворон принимают за братьев своих.
И Варька поёт им про дуб и рябину-зазнобушку,
И пёс подзаборный, отдав ей частицу души,
Как волк подвывает, и тянут с ней вместе «Коробушку» -
На смятых коробках - зарытые в свалку бомжи.
* * *
Нельзя на свете – быть забытым
И клятым быть никак нельзя.
Меня хотят увидеть битым
Враги, завистики-друзья.
А я стараюсь цветомыслить,
И свет, и цвет для жизни брать!
Меня нельзя из глаз отчислить,
Нельзя из памяти убрать.
ИВАН КАЛИТА
Сдвинется в сторону жизни плита
И, потревожив земную обитель,
Явится миру Иван Калита –
Мудрый, жестокий и верный правитель.
Памяти жёрнов над веком скрипит,
Сердце правителя к свету выходит.
Может быть, сердце Господь окропит,
И оживёт Калита при народе.
Будет стонать потревоженный лес,
Рухнут в поля дождевые потоки,
И, поднимаясь до самых небес,
Сердце, как солнце, взойдёт на Востоке.
Будет Земля мимо зла пролетать,
Ангелы тучи разлепят на небе.
Скажет народу Иван Калита:
«Я к вам явился по собственной требе!
Вижу, что кровью земля залитá…
Где же великие русские смыслы?
Русь чужеродна, Россия не та!
Подличать стали… Друг друга загрызли…
В сердце моём – чернота, пустота…
Всюду враги, а Россия в угаре…»
…Сдвинет «Царь-пушку» Иван Калита,
Но по «Царь-пушке» «С-300» ударит…
«Господи Боже! Здесь бьют по своим!» –
Скажет Иван Калита напоследок
И улетучится в небо, как дым,
И унесёт наши с вами победы…
1992, 2016
ПОСЛЕДНИЙ ШАМАН
У шамана от бед почернело в душе,
Он уже не запалит кострище.
Он когда-то плясал. Он не пляшет уже.
Чёрной бездной свистит пепелище.
Рысьи когти на шее совсем не бренчат,
И тайга не поёт, словно гусли.
Сокрушается, цокает стайка бельчат
Над водой в умирающем русле.
Стала жухнуть вокруг молодая тайга,
Всё живое уходит из леса…
Бьёт тревогу на звонкой скале кабарга,
Снизу – мёртвое вторит железо.
Изваяньем шаман против тучи стоит,
Залетевшую молнию ловит,
Одеянье огнём и водою кропит –
Вдохновенную пляску готовит.
Тот, последний костёр, достаёт до звезды,
Купол неба на бубен натянут.
И погубленный лес восстаёт из воды,
Тот, что был человеком обманут.
Ночь становится глуше вдали от людей
В этом праведном, огненном круге.
И шаманит шаман, чтобы умер злодей,
А другого – разбили недуги.
В ближних сёлах такая пошла круговерть,
Что соседа сосед перепутал.
И носилась по свету ожившая твердь,
Словно стая базальтовых уток.
В запредельность вагоны уткнул машинист,
Пассажиры попадали с полок.
Ощетинились рельсы, как будто магнит,
Миллионами острых иголок.
Кто-то к Господу горестно руки простёр,
Кто-то к правде ушёл от обмана…
И увидела совесть людская – костёр –
И последнего – в небе – шамана.
1980
ПАЛИЦА
Время зыбкое в небе провалится,
И оттуда, из тёмных высот,
Древнерусская вылетит палица
И гулять по России пойдёт.
Уж она-то пойдёт, позабавится,
Потревожит Великий Устюг,
И в Москву воровскую направится,
Приголубит воров и бандюг.
Пусть побитые — Богу пожалятся,
Если кто-то из них оживёт…
Бог простит, может быть, ну а палица
Самых подлых искать поплывёт.
Всех приветит и всем им отвалится
По заслугам. И дай-то Господь,
Чтоб являлась железная палица
Бесноватых и злых прополоть.
ГНЕЗДО
После Третьей войны Мировой
Всё исчезло на грешной земле.
Будто язвой смело моровой
Всех, кто в городе жил и в селе.
Сколько минуло лет? Может, сто
После Третьей войны Мировой.
…И кружилось на небе гнездо,
Может, в нём кто остался живой?
ДУДКА
В деревне нашей дурачок
Жил со своим укладом,
Носил кургузый сюртучок,
Подаренный солдатом.
Солдат под песенку сверчка
Служил в конторской будке,
И надоумил дурачка
Из вербы делать дудки.
Пройдётся дурень по реке,
Нарубит терпких веток,
Распарит дома в кипятке –
И с веток разогретых
Сойдёт упругая кора.
И дурень – в доме – сутки
Поёт и ночью, и с утра,
И сотворяет дудки.
Одна из них звенит пчелой,
Другая – соловьями,
А третья дребезжит пилой,
Все – остальные – сами
Поют, танцуют: чок да чок –
В опилках и в соломе,
И с ними пляшет дурачок
В своём забытом доме.
…Прошёл и год, и два. Тоска
Вселилась в дом без дела
И одолела дурака,
И всё в нём заболело.
Он дудки все переломал:
Быть дураком – не шутка.
Одну – за печкой – не достал:
Так закатилась дудка…
Потом он к вербе побежал
И сломанные дудки
Руками зябкими держал,
И, к тайным звукам чуткий,
Отдал их вербе дурачок
И долго ветки слушал,
И лёг под вербу. И молчок.
И отдал Богу душу.
А дудка, скрытая в дому,
Метнулась из-за печки,
Окно разбила и к нему,
Как пуля, мчалась к речке.
…Когда солдат, почти слепой,
Нашёл под вербой тело,
Над ним, звеня сама собой,
Живая дудка пела!
* * *
Я под звёзды колючие вышел
И среди неземной красоты
Колыбельную песню услышал:
Колыбельную пели кресты.
Среди роз и пионов увядших,
Проплывали нагие кусты,
И, баюкая павших и падших,
Колыбельную пели кресты.
Над окраиной месяц светился,
Пробегал от звезды до звезды.
«Человек, ты не умер – родился!»
Колыбельную пели кресты...
ЖЕРНОВА
Надгробье ли, жёрнов средь поля лежит
Над душами, над головами.
Земля под ногами у мира дрожит,
Растёртая в пыль жерновами.
Я – падший, безумный – шагал в пустоту,
Набрёл на сгоревшие травы,
С округлого камня согнал мухоту
И жёрнов увидел кровавый.
Под жёрновом тяжким клубились века,
Я руку подставил – и в руку
Посыпалась прахом смертельным мукА -
Людская кромешная мУка.
Трещали хрящами живые слова,
Пригорки стонали от боли…
Работали в полную мощь жернова:
Российские кости мололи.
И разум, и сердце мне выстудил страх
Среди ужасающих злаков.
Глаза голубые, растёртые в прах,
Какою тоскою оплакать?
Какими слезами те кости омыть?
Живою иль мёртвой водою?
Белугой ли, зверем бездомным завыть,
Склоняясь головою седою?
Как зёрна стальные, я бросил слова,
Чтоб сталь жернова расколола…
Но ходят и ходят во тьме жернова
И не прекращают помола.
А мельник, с копною смолёных кудрей,
Срывает кровавые вишни…
И к Господу я обратился скорей:
– Что делать нам, Боже Всевышний?
Господь начертал посреди синевы
Своею могучей десницей:
«КОГДА ОДОЛЕЕТЕ МЕЛЬНИКА ВЫ,
ТОГДА И ПОМОЛ ПРЕКРАТИТСЯ».
* * *
Горчит полынь, горчит тысячелистник,
Исходит плачем стылая земля!
И как страницы горькой русской жизни
Листает ветер жухлые поля.
Качаются забытые растенья,
Бегут столбы полям наперерез.
И вдоль земли скользят немые тени,
В молчании сошедшие с небес.
* * *
Смотрю: звезда шагает по воде,
В просторах степь сама себя теряет...
Спрошу Россию: – Родина. Ты где?
В ответ лягушка в тёмный пруд ныряет.
РОДНОМУ ДОМУ
У забора – стойкий чернобыл.
Сени. Дворик. Сельские чертоги.
Сколько помнит, сколько позабыл
Этот дом, стоящий у дороги.
Он опять со мною говорит,
Стелет мне постель на сеновале,
Где звезда полночная горит…
И – гнилушка светится в подвале,
Где я с мамой по тропе иду,
В сумерках сквозь тёмные поляны,
Где луну ведёт на поводу
Или лошадь – конюх полупьяный.
Двор наш – через поле – прямиком,
Вот он – уже к сердцу потянулся,
Пахнет огородом, молоком…
Вздрогнул я… и через век проснулся.
…Ни кола на свете, ни двора,
Ни деревни нет уже, ни мамы…
Только в небе – чёрная дыра
И в полях — заросших пашен шрамы.
ПОЭТ, НЕКТО И ТОЛПА
(Философско-драматическая поэма)
Некто:
Не отверзай уста, не майся,
Не говори стихов, Поэт!
Над суетой не поднимайся –
Сегодня слушателей нет!
В сердца проникнуть не пытайся,
В которых злоба или яд,
У мрачных толп не обретайся –
Тебя тем ядом напоят.
Поэт:
Эй, Некто, кто ты? Демон или чёрт?
Вещаешь ты, как будто бы из бездны.
И хоть ты знаньем запредельным горд,
Тебе мои мытарства неизвестны.
Я высший смысл в мытарствах нахожу,
Я там ищу труда и вдохновенья.
То мыкаюсь бесцельно, то пишу…
Поэзия – есть Божье дуновенье.
Да, я себя ночами не щажу,
Я кровью сердца орошаю время.
Я чту себя, но и в Толпе брожу,
Я с Некто не бываю, чаще с теми,
Кто жилы рвёт в желаниях своих,
Бывает зол от загнанности в угол
И чаще сострадателен и тих,
Чем твердолоб и каменист, как уголь.
Некто:
Молчи, Поэт! Толочься хватит
И говорить, внимали чтоб.
Всё каменистей, всё покатей
У хомо сапиенса лоб.
Он в пушкинской высокой фразе
Уже не слышит ни черта.
Ему милей однообразье
Торгов. И музык – пустота!
Поэт:
Ты говоришь уже не о Толпе,
Кроишь Народу новое обличье,
Которое иссушится в себе,
Как гнёздышко заброшенное птичье.
Толочься хватит? Угождать Толпе?
Бросать её и в пламени, и в дыме?
Но у Поэта пред Толпою имя,
Что дОлжно соответствовать судьбе.
Торопишься меня перебивать,
Тяжёлым мраком свет летучий душишь.
Но я иду за души воевать,
За русские растерзанные души!
Некто:
Молчи, Поэт! Молчи, воитель!
Твои он гимны не поёт…
С небес взирает прародитель
И род людской не узнаёт.
Увы! Не явится на землю
Поэт-пророк. Творец идей.
«Восстань, поэт, и виждь, и внемли!»
Да только нет уже людей!
Поэт:
Ты, Некто, всё талдычишь об одном…
Некто:
Окстись, Поэт, Толпу ты защищаешь?
Тогда ты, верно, не поэт, а гном,
Ты не глаголешь, а чревовещаешь.
Поэт:
Я осужденье от тебя стяжал,
И всепрощенья ждать не собираюсь.
У Некто чёрный ум и много жал…
Некто:
Вот так вы все живёте, пререкаясь.
И оттого… Все беды оттого
В России вашей… Да уже не вашей.
У вас в России нету ничего,
Уходит всё, как сквозь вулкан, взорвавший
Границы, души, сущность бытия…
Где ваша русскость, вековая слава?
Всё уползает в разные края,
Уходит всё, как из вулкана лава.
И в этом ты, безумец, виноват,
Свою страну ничтожную воспевший.
Интеллигенты! Все кричат «Виват!»
Своей стране, земле полусгоревшей.
Вы! Только вы не любите страну!
Ведь это вы опять её взорвали
И, кровью исходящую в плену,
Камнями забросали, заплевали…
Поэт:
Ты чьей заброшен в этот мир пращой?
Откуда чёрным знанием напитан?
Быть может, ты рогами оснащён
И в душу бьёшь мне дьявольским копытом.
Ты говоришь, что верный слух утерян
У злобной, не читающей Толпы.
Но кто её – каким аршином мерил?
И кто Народ поставил на дыбы?
Я знаю, что явление Толпы –
Не есть ещё явление Народа.
Да, есть в Народе роковые лбы,
Но это значит – иссеклась порода.
И ты не ставь с Поэтом вровень тех,
Кто Смердяковыми предстал в России…
А кто стоял у наших Русских Вех,
Те головы однажды не сносили.
Некто:
Так, значит, ты хулу или вину
С себя снимаешь? Ты, Аника-воин!
Поэт:
Я не предал и не предам страну
Служить Отчизне чести удостоен.
Толпа:
Я слышала ваш странный диалог
И все века, пока вы говорили,
Безмолвствовала. Но явился срок:
И люди сущность спора вашего открыли.
Да, я – Толпа. Обычная Толпа,
Кричащая, бегущая по свету.
Вы говорите, что Толпа слепа…
(Нет, это не относится к Поэту).
Вот Некто – это к пониманью ключ.
Он то, что называется растленьем.
Толпа безлика, а Народ могуч,
Хоть и зовётся чаще – населеньем.
В речах у Некто – горечь или боль,
Неужто настоящая? Но вера
Его в свою назначенную роль –
Понятна нам. То – служба Люцифера!
Некто:
Да, Некто – я. Душевно я здоров.
Мне дела нет до слёз и до лиризма.
На мне чернеет Сатаны покров,
Во мне сияет светоч демонизма.
Я тот герой, который нужен вам,
Безумцам, что себя перевернули.
Внимайте не Поэту, а словам
Жестоким и стремительным, как пули.
Поэт:
Твой, Некто, занимателен призыв
К живой Толпе! Ты к той Толпе взываешь,
Которую, презреньем наградив,
С ней – игры тёмных смыслов затеваешь…
Служитель ада, мировой погром,
Возделыватель душ наичернейших,
Так ловко подвигающий на слом
Воистину добрейших и умнейших.
Ты, антиподом, жмущийся ко мне,
Так явно вуалирующий чувства
К моей стране, ты в этой же стране
Соединил убийство и искусство.
Некто:
Умри, Поэт! Бессмертье не дано
Таким, как ты. Вы нынче взяли в моду
Нести золототканное руно
Своей любви к пропащему Народу.
В своих стихах исходите слюной:
На зрелище убогое похожи!
Не флаг любви подняли над собой,
А старую, потёртую рогожу.
Ты оглянулся? Некого любить?
Ты не вступился за интеллигента.
Со мной согласен.
Поэт:
…Очень может быть…
Некто:
Тогда люби врага и оппонента!
Толпа, становящаяся Народом:
Эй, Некто! Червоточина миров!
Зубило злобы в оболочке мрака.
Любовь и правда твой разрушат кров,
Но то не будет скорая атака.
То будет каждодневная война,
То будет всегражданская тревога.
И в той войне окажется нужна
Певца-Поэта верная подмога.
Безумный мир становится войной,
И русским людям надо знать отныне,
Что это будет битва с сатаной,
Где превратятся пастбища в пустыни.
В морях и реках закипит вода,
Погибнут – нами взятые высоты,
И в пепелищах сгинут города,
Но, всё-таки, останутся красóты.
Спасала мир вселенский красота,
Спасал цветок и веточка полыни,
И взятая в бессмертье высота,
Что названа российскою твердыней.
Поток времён не переходят вброд.
Среди зари не зажигают света.
Но с чёрным Некто – справится Народ
И сбережёт опального Поэта.
Эй, Некто! Ирод мирового дна,
Тебя зовёт последняя дорога.
А нам среди небесного окна
Сияет лик Всеправедного Бога!
1988, 2001
|
