Вот же черт – опять это неловкое ощущение… Какой-то зуд за спиной – на уровне седалища, прости господи… Но ведь нет же ничего…

Вот уже третий день ей мнится и странно так ощущается, что там что-то выдается и нависает - или даже растет… там, на идеальных ее полушариях, куда и прыщ-то сесть стеснялся...

Лина еще раз оглядела себя в зеркале. Ягодицы были предметом ее гордости и устремлений поклонников, а в последнее время – нате ж, какой-то невнятной почесухи, прости господи.

Но нет, все в порядке – обнова идеально села на фигуру. Юбка что надо. И хорошо, что красная, – цвет нападения, цвет экспансии, цвет бабьей агрессии. (Странно, а ведь наименее интенсивная часть видимого спектра…- щелкнуло  вдруг где-то в правой половинке ее «мыслехранилища», ее почти мужского «раци» – откинутого на мужской пробор.  Как и ее мальчишеский «гарсон» на голове.. - Как-нибудь на досуге стоит обдумать этот феномен).

Никому из бородатого брючного племени нет и не будет пощады от Ангелины Понизовской. Если не отравит красотой, как та непонятно чья разведка Скрипалей, так изведет их же собственным вожделением.

Лина избегала всего, что вредило счастливой левитации духа – скольжению над мерзостями бытия. Надо жить с ощущением воздушной подушки под собой – или дорогого толстого ковра-самолета. Надо жить умеючи, надо жить играючи…  

Сознавая при этом, что есть несметное число баб, коим оное и вовсе незнакомо – незнаком инстинкт соперничества с кобелиным полом. И как производное - ощущение комфорта, упоительного довольства собой, вкупе с компетентностью и независимостью в делах – с готовностью обойти в глазах исполнительного директора мелкое начальствующее мужичье, лишенное творческой жилки.

Увы, ни тупоголовому мужичью, ни клушам деревенским многого в ней не понять. Несчастные и откровенно глупые создания, индюшки домашние… Им и невдомек, что это настежь раскрывает зашлакованные чакры, что  от всего этого идет синергетический прорыв в новое измерение, в сверх-женственность двадцать первого века, что так бесит всех тупых и вечно последних…

А с другой стороны – и славно, что не всем оно дано, это чувство. Таков мир: очень многие либо нехороши собой – и сознают это, либо комплексуют от собственной дури, либо вообще не считают нужным любить себя, либо успели состариться и забыть это сладкое состояние, либо то, либо это...

А нужно-то всего… каждое мгновение, каждую микрочастицу его сознавать себя счастливой и независимой. Рожденной для счастья. Нет, пожалуй, все же не то - не совсем то. Счастье – категория размытая и к моменту не привязанная.  А то, что каждую секунду жизни ощущаю я, ощущается дискретно, здесь и сейчасоньки, и кажется - если захотеть, то можно найти этому единицы измерения. Единицы измерения того, что порождает этот невероятный «эффект крыла», ощущение левитации над мерзостями мира…

 Интересно, способны ли мужчины, даже и считающие себя суперменами, испытывать ту совершенную комфортность существования, которую испытывают женщины в пике формы? Однозначно нет, если не считать отдельных девиантных субъектов. Мужчина вообще не сознает себя в качестве объекта. В том-то и дело. Его максимум – тупое самодовольство. Над этим, впрочем, тоже стоит поразмышлять при случае.

И все же – как хорошо, черт возьми, быть блондинкой с интеллектом…

Лина любила поиграть сама с собой в загадки метафизики, помедитировать беспечно над сложностями экзистенции. Однако мысль ее не отрывалась слишком далеко, и в такие минуты она представлялась себе хозяйкой, держащей на поводке собаку – болонку или пуделя. Она – хозяйка, а мысль ее – собачка. А сам процесс мышления – особое состояние души, этакая прогулка в памяти по впечатлениям дня.

Лина среди прочего знала, что есть гормон счастья эндорфин, и для того чтобы организм вырабатывал его в достаточном количестве, нужно есть бананы, пить какао и употреблять в пищу другие тропические растения. Диете счастья она следовала неукоснительно.

Лина стремилась оградиться от бед и неприятностей тем, что развила в себе «третью сигнальную систему», позволявшую ей контролировать все окружавшие ее жизнь негативы. В ее жизни вообще не было ничего такого, перед чем можно было бы поставить знак «минус». Только «плюс».

Наконец она была красавицей, и было время, когда она крала и пожирала мужские сердца  – как мальчишки яблоки из соседского сада. Воровски и бездарно. Надкусывая и тут же бросая. Один из этих жертвенных скотов даже выпалил однажды, что она самовлюбленная и законченная офисная дура. Впрочем, он был, возможно, единственным, кого она любила. Возможно…

Повзрослев, она расточала шарм строго избирательно и обдуманно –  чтобы исключить всякую экзальтацию, выяснения отношений и другие проявления любовного безумия. А приблизившись к «тридцатнику», поняла, что корпоративный уют и сдержанный флирт на рабочем месте ценны для нее превыше прочих форм общения. Многие, ох сколь многие, мечтавшие о ней и желавшие ее, покорно нисходили на менее энергоемкие орбиты – до обожания, и тем довольствовались…

Но что за черт… что такое? Отчего же так нескладно-то? Да и в таком месте, которое должно быть безупречным и с визуализацией которого нельзя допускать сбоев. Неужели тяжелый и пытливый взгляд Алексаняна, менеджера по региональному развитию, натер мозоль ей в столь интимном месте? Надо передвинуть стол. Впрочем, в этом его взгляде больше зависти, чем похоти. Сам он жигулирует на престарелом «опельке» и откровенно завидует ее «камри», новенькому и чистому, как мытая посуда. Точно – пересесть к Алексаняну боком...

С этой частью ее организма в последние год-два случились небольшие проблемы. Ягодичная область стала раздаваться вширь и даже чуточку виснуть… Предвестие целлюлита? Вроде бы рановато, но главное, совершенно недопустимо. Лина поработала над собой: дополнительный шейпинг, диета, окончательный разрыв с детиной-охранником, связь с которым она уже пыталась пресечь переменой места работы. Его работы…

Лина закурила. Как писали в переводных романах в эпоху, когда она только появилась на свет: это была ее первая сигарета дня, самая лучшая…

- Hi, haven’t seen you for аges! – Приветливо склонился к ней через стол Майк Бивер.

Он приходил сюда дважды в неделю. Брал какие-то выборки из файлов продаж. Или делал вид, что брал, а сам только и норовил скосить глаз на ее коленки. Мог бы забрать и со своего «компа» по внутренней сети, однако предпочитал спускаться на два этажа и тащиться сюда по долгому коридору.

Слегка поднаторев в познании протестантской психологии «экспатов» и зная алгоритм его приходов, она и бывала к ним готова во всеоружии. В такие дни она натягивала колготки посветлей -– чтобы не скрадывали вызывающую лобастость ее колен. А сегодня на ней еще и красная юбка. Слава богу, на фирме не было «дресс-кода», что запрещает женщинам ходить в мини-юбках и в красном.

Майк явился в полтретьего, похожий на воздушный шарик, – в дутой светло-голубой сорочке. Сказав haven’t seen you,  он перекинулся парой незначащих фраз и воткнулся тупо мордой в ее монитор.

И вот так – в каждый его приход – Лина задумывалась, не стоит ли попытаться увлечь его по-настоящему. Майк мог стать неплохой партией. Он увез бы ее в Канаду, и она бы жила на берегу лесного озера и наезжала бы в город за продуктами в машине…

Было одно «но». Лицо Майка Бивера. Оно у него было широкое, рябое и розовое. Глаза – как у морского окуня. Можно, конечно, и свыкнуться, только тут возникало и второе «но»: а что если и ребенок будет на него похож… (Она и мысли о «детях» во множественном числе к себе не подпускала – строго «ребенок» и достаточно. Хотя уже и не хотелось никакого…). Ну и что – и тут есть выход: можно и без ребенка, а можно и от другого… В общем варианты есть, и возможность флирта с богачом-экспатом по-прежнему ее интриговала. Но не так чтобы очень…

Майк торжествующе щелкнул по «мыши»:

- В истекшем квартале по отношению к аналогичному периоду прошлого года наши продажи выросли на двенадцать процентов. Несмотря на кризис.

- Поздравляю. – Подтянула улыбку Лина. – В то время как у конкурентов снижение, это явный успех.

Майк весь просиял – развернулся к ней счастливым подсолнухом:

- Да. Правда появляется головная боль в виде необходимости расширять складские мощности и другие проблемы. Логистика отстает…

Он направил свое рыбье око в сторону рабочего стола Алексаняна, специалиста по логистике, которого на рабочем месте не было. Майк, должно быть, чуть ревновал к ней Алексаняна, считая того красавцем. Все правильно, так и надо, - поддержала его внутренне Лина.

- Ну что, покурим? – Она встала и потянулась к сумочке, где держала сигареты.

Еще полгода назад он бы этого не понял. Это было бы принято за шутку или провокацию. Еще полгода назад этот западоид (как называл экспатов Алексанян) твердо стоял на своих здоровьесберегающих принципах. Охотно демонстрировал, что начисто лишен дурных привычек. Но потом, когда она его  побаловала свежей наживкой из минимайки и ультраминиюбки, Майк окончательно попунцовел и признался, что покуривал на вечеринках в колледже. Возможность побыть с ней наедине в курилке довершила дело. Курил он раз в три дня, но в курилку шел по первому ее зову. Иногда и сам звал.

Майк блаженно потянулся и зевнул, сидя у «компа», - и уже вставал… только тут его физиономию вдруг перекосило…

Лина в этот момент стояла к нему спиной – и обернулась, чтобы увидеть, как его лицо вдруг стало непривычно узким. При этом рот его распахнулся в правильную букву «о».  «Рыбофейс» Майка Бивера выразил высшую степень изумления, граничащую с испугом…

Тут в их офисную комнату ввалился Алексанян, а Майк поспешно  ретировался, подергивая лицевым нервом…

Всю оставшуюся часть рабочего дня она гадала, что же могло случиться с Майком Бивером и в какую это атараксию он внезапно впал, но понять так ничего и не смогла. Уходя с работы, она запахнулась перед зеркалом в свою белую норку – и, как  всегда, осталась довольной увиденным. И все же интересно – что могло случиться? Может, он просто вспомнил про включенный дома утюг? Forget it, - сказала она себе.

Если что-то и любила Лина по-настоящему, так это свою «тойоту» болотно-зеленого цвета. Она владела ей всего полгода, но сколько счастья за это время подарил ей автомобиль! Сколько свежих оттенков и полутонов добавил к ее представлениям о комфорте – и без того обширным! Он не только обогатил это ощущение – но расширил и обогатил ее внутренний мир! Вот оно, подлинное торжество духовности как проявления материальности! Что – он не совсем женский? Полная ерунда

Они были созданы друг для друга – она и этот автомобиль. Их чувства были взаимны. Была ли это любовь – Лина не знала. Но почему бы и нет? Разве она виновата, что не питает сильных чувств к этим офисным «козлоидам» вроде Алексаняна. Пусть ее «камри» – всего лишь набор неодушевленных агрегатов, но ведь это продукт технического гения, а следовательно, нечто идеальное. Вот он, ее идеал, другого не нужно…

А что она испытывала, паря субботним вечером по МКАДу в левом ряду на запретной скорости… Словами не передашь... Это была ее мечта, это был ее вымысел, ее космический челнок, готовый забросить ее в гипер-пространство нажатием педали… В нем происходило соитие ее души с галактикой, и ночная подсветка на приборной доске связывала Лину с миллионом звезд, и разве можно было мечтать о большем...

Врал тот, кто признавался в любви ей когда-то. Врал и тогда, когда говорил ей, что она мещанка и жертва эпохи потребления. И ведь ничего ни в чем не понимал, а жизни учить – пожалуйста… Ни вот столечко не понимал… Да и сам – как был никем, так никем и остался… Так – обычный «козлоид», один из множества… (Тьфу ты, как надоели эти слова, эти алексаняновы липучки, так сами и сыплются с языка…)

Лина не ленилась делать «камри» профилактику, тащила машину в сервис при первых отдаленных намеках на расстройства, а их и не было, и машина платила ей преданностью, как собака. Люди не стоят любви,  редко на кого вообще можно положиться – даже на форинов. Только на стариков, разве что, но все они противные моралисты… А вот с машинами наоборот. Чем новей и заграничней – тем надежней.

Это был ее третий автомобиль. Вторым был подержанный «поло», а первый и вспоминать не хотелось. Но и о втором лучше не вспоминать. Слишком староват был -  порой приводил ее в отчаяние. А главное – она так и не запомнила – где что находится, не считая бардачка, и вообще – что там за  агрегаты внутри. Она так и не научилась на прежних авто отличать одну поломку от другой, но и сама бы никогда не полезла в капот копаться в грязных железках, шлангах и проводах.

В период обладания «поло» гардероб ее «мини» увеличился втрое. А что же прикажете делать? Это было единственное спасение в случае серьезной поломки на большой дороге. А она однажды ездила на ней даже на Балканы летом. «Дави на «аварийку» и выпрыгивай в «мини» из машины», - советовала подруга.

А теперь она носила мини-юбки, когда хотела. Вот только опять этот легкий дискомфорт…

И вот он – черт его тащи за хвост, еще один момент удачи! Лине было поручено пиарить свежий брэнд, и в тот день она выступила с презентацией в оптовой фирме, с которой у них были давние партнерские отношения. Вот она рассказала о новом изделии двум десяткам мелких менеджеров, вот она попила кофе с комплиментами в комнате у их замдиректора, вот попрощалась, совершенно по-американски отказавшись от помощи с надеванием шубки, затем донесла ее до внешних дверей на первом этаже, сцедила пустую улыбку охраннику, сделала еще два шага к двери…

На лице у «стриженого» (так она звала про себя охрану) было примерно то же выражение, что и у Майка Бивера неделю тому назад. С лица у него сползало что-то пассатижно-защемленно-страдальческое, одновременно невнятное и крайне болезненное… Взгляд же его просто пристыл к ее седалищной части…

Что-то не так с одеждой, надо заглянуть в женскую комнату. В тутошнем большом туалете шли зеркала по всей стене над умывальниками. Вот только темновато было. Один неоновый плафон был неисправен – мерцал холодной плазмой. Лина повернулась к зеркалу спиной – и все внутри похолодело и надолго замерзло, как пельмени в морозильной камере…

…ее мини-юбка сзади топорщилась, и из-под нее торчал створ… никелированной выхлопной трубы… о боже… Небольшой, почти декоративного размера – но все же…это и была труба…

Лина судорожно охнула, прихлопнула мини-юбку (она и в самом деле чуть топорщилась), но тут в комнату вошли две девицы, - и быстренько накинув шубку, она зацокала каблучками к выходу – а там едва не бегом к машине…

Чудовищное это видение повторилось и на следующий день – на этот раз опять на работе. Никто этого не видел,  и себя она многократно себя осматривала, но однажды после обеда на выходе из секретарской она снова в зеркале увидела трубу, торчавшую из-под юбки...

В секретарской было несколько человек, но все они были заняты беседой, и никто не обратил на нее внимания. Да нет же – обратили-то все, но аномалий не заметили…    

   Не помня ни себя, ни дороги, Лина домчала на машине домой. Дома ее продолжало трясти – и теперь уже просто отбойным молотком. В полчаса она опустошила весь запас седуктивных капель и таблеток. Она уже раз двадцать оборачивалась к зеркалу (и не нашла в себе изъяна), но от пережитого ее тошнило и еще страшно болела голова...

Наконец полегчало, и на краю забытья она ощущала, как проглоченные лекарства рывками втаскивали ее в сон. И как бы даже за ноги: раз – втянули до колен, еще раз – до пояса, потом по плечи… Какое-то время она сознавала, что тело ее уже спит, а голова еще нет…

У доктора была совершенно мерзкая борода – дворничья какая-то, совковой лопатой. Нужен хороший визажист, - решила она, - он еще совсем не старый. Хотя черт с ним, слова не скажу. Вдруг хасид, еще обидится.

Из десяти назначенных психотерапевтом сеансов Лина посетила только два. Дело было не в деньгах, просто во второй ее приход лопатобородый с таким фрейдизмом выпытывал все подробности ее интимной жизни, что стало ясно: своей ему явно не хватает - и тут, похоже, не без мании…

- Так что же все-таки это было? - в упор спросила она, боясь диагноза, как приговора.

- Ну, по кгайней меге, не паганойя. Вам пгосто нужно хогошенько отдохнуть. Но сначала пгойти этот наш начальный с вами кугсик. – Он свел большой и указательный, показывая то ли незначительность лечебного формата, то ли толщину купюр, на которые рассчитывал.

Отдохнуть - так отдохнуть. Лина взяла недельный отпуск и улетела в Сорренто. Там она наотмашь забыла о случившемся, напропалую крутила с арабом – чего бы никогда раньше себе не позволила, а летя обратным в Москву, поклялась себе, что ни один психотерапевт не узнает о том, как именно она провела эту неделю.

В Центральную Россию из Италии Понизовская вернулась совершенно здоровым человеком. И таковым ощущала себя почти полгода – до самого мая. За это время она упрочила свою карьеру  - но более веру в себя самое как бизнес-женщину.

Это так потрясло Алексаняна, что он однажды сложил губы трубочкой, но свист не получился. Вышло долгое жалкое «сю», и в этот момент рано износившийся и до темени откудрявившийся волейболист, которому его пятикратное отцовство давало мало надежды на серьезный флирт с Ангелиной Понизовской, впал в неуловимую тоску.

Получил? Лина торжествовала.

На дворе вовсю уже благоухал ее знак (Телец), а в этот период – в апреле-мае – она всегда ощущала себя сверх-счастливо и гипер-комфортно. Это был ее месяц, и все у нее как никогда удавалось, все горело в руках, а негорючее пламенело. Майк Бивер – после того давнишнего какого-то случайного испуга - все чаще смотрел на нее глазами влюбленной рыбы…

В начале мая Лине было поручено выступить с небольшим докладом на общем собрании акционеров их компании. И поскольку число их было относительно невелико, а конференц-зал в офисном здании был довольно вместительным, то в нем все и происходило.  Атмосфера была торжественная: рапортовали о достижениях. Понаехало несколько десятков импозантных заграничных дедушек и помоложе «душек» – и некоторые даже в бабочках.

Они захватили еще большую долю рынка, финансовое их положение было незыблемо, никто не побуждал их ни к банкротству, ни к слиянию. Они источали притворное участие, шарм и доброжелательность, пользовались тщательно отполированными и отутюженными формулами общения, но все это как раз и составляло в ее представлениях подлинность.

И думалось почему-то, что хотя многие были немолоды и, возможно, больны какими-нибудь хроническими болезнями, они все же знают какие-то новые, неизвестные ей секреты их тамошней самодостаточности и комфортности бытия. Общение с ними и было тем эфиром, который наделял ее душу блаженством левитации. Волны комплиментов и поощрений несли Лину, которую многие знали, от одной группы к другой. Ей хотелось наградить этих истинных джентльменов ответной радостью, наполнить душу каждого из них несказанными обещаниями, и на улыбки она не скупилась. Даже на такие, которых за один вечер можно подарить только одну – и то только одному мужчине… Лина их дарила без счета… Собравшаяся толпа полнилась радостными перегудами, и боже мой – как ликовала ее счастливая душа, ее восходящая в курящихся благовониях прана, в этом колышущемся тусовании богатства и довольства…

Лина читала свое сообщение, стоя за открытой трибуной, подобием пюпитра на четырех ножках. Боясь сбиться, она какое-то время не отрывала глаз от страницы. А когда решилась одарить публику привязанной к ушам деловой улыбкой – неожиданно натолкнулась на оцепенение в зале и взволнованно распахнутые рты…

По залу туда-сюда катнулись две волны телодвижений – шевелений и колыханий, и тут окружавшее ее беззвучие стало прорываться трескучими смешками. Еще секунду – и смешки обрели амплитуду хохота, затяжного и неконтролируемого…

Сидевший в третьем ряду Алексанян пригибчиво пробрался к стене и оттуда стал посылать ей тревожные знаки. Приблизился еще на несколько шагов, сложил ладони рупором и простонал гнусавым шепотом:

- Труба… тру-у-ба…

Потом выразительно вильнул костлявым задом и ткнул в него большим пальцем…

Не м-может быть… вот черт… Не может…

Пространство у нее перед глазами распалось в радужные кольца и размытые акварельные пятна. Вне себя и спотыкаясь от ужаса, она скользнула к выходу. Скорей добежать до машины… Ее всю трясло… она долго не могла найти ключ…

Врач «скорой» Харитонов и водитель Мирзоев возвращались с дежурства на станцию. Дорогу в полчаса они преодолели едва за час – впрочем, не включая сирены, да и то еще не доехали. Кругом сплошные пробки, заторы, выхлопной угар, тупо и зло курящие в машинах люди.

– Вот весь день такой - бампер на бампер. – Мирзоев хлопнул по рулю короткими шерстистыми руками.

Устало протирая запотевшие очки, Харитонов согласно кивнул:

- Ну – и борт к борту. Окурку некуда упасть. И где она там так разогналась в такую пробку…

- А, эта… Так она-то раньше поехал, еще до час пик… Слушай, Саныч, я все никак не пойму – что она там про труба какой-то под юбкой… - Сердито кашлянул Мирзоев. – Машина вдребезги, сама – чуть живой, поломанный, а шутки шутит, дурочка… Чуть душу аллаху не отдала, пока мы ее из машина тащили. Труба ей под юбка давай… вай, совсем стыда нет! А такой красивый на вид…

- Ну… и еще менты сказали – какую-то трубу там нашли реально…нештатную…  Ну, слышал – не от «камри»…  Она ей в бок вошла… А ведь еще успела позвонить кому-то – те и сказали везти ее в «склиф»…

- Пробка такой! Давай в сторону! - Водитель Мирзоев крикнул кому-то сверху в жаркое окно и дернул короткими руками руль, будто хотел поднять машину в воздух – только бы умела летать. - А то бы дома были давно. Что за девки на этих бээмвэ-эмэмвэ… Как думаешь – выживет?

- А черт ее знает,  - зевая, кивнул Харитонов.

- Пусть выживет – поумнеет. – Мирзоев вырвался из толкучки с боков и, отирая лоб рукавцом рубашки,  наддал по газам.

- Ну… если в инвалидной каталке… Дуреют бабы при буржуях…

Комментариев:

Вверх

Вверх