ЕДВА  УЛОВИМЫЙ  ЗВУК ДЫХАНИЯ
О новых стихотворениях Светланы Супруновой

Имя Светланы Супруновой сегодня начинает выходить на небосклон русской поэзии в  некоем новом качестве. Несколько лет назад в ее строках были очевидна жесткая воля, непримиримость характера и стремление поэтессы назвать видимо «правильные», должные черты отечественного мира. Теперь же стихи Супруновой пронизаны удивительным созерцанием русского бытия – пейзажа, человека, быта… Прежние вещи отчетливо определяли место автора в панораме интонаций, идей и суждений современной поэзии. Там был определенный простор для тематического развития, но все же свобода парения строгого творческого духа казалась ограниченной. Наполняя ныне свои произведения тишиной и негромкими характеристиками происходящего, Светлана Супрунова будто властным движением руки раздвигает границы собственного творческого мира и предстает художником вольным, способным охватить вселенную и вернуться затем к ее малой части, подарить человеку не только нравственное сочувствие, но и нежнейшую сердечную теплоту. Это, по существу, другой автор с непредсказуемым горизонтом поэтического развития.

У Супруновой пространство социума, изъеденного язвами  современной буржуазной цивилизации, сочетается с потаенным космосом человека, для которого тишина и любовь есть главные черты земного существования. Причем, первое в ее стихах только намечается легкими штрихами, а второе видится главным, неисчерпаемым, всякий раз представая в неожиданном ракурсе и заставляя читателя поверить, что именно здесь и содержится все самое важное для его души, для его неслучайного присутствия на русской земле в наше нелегкое время. Природа и обыденная жизнь, усталые лица людей, изнуренных каждодневными заботами – вот что оказывается для поэтессы своим. Однако не по национальному внешнему признаку, а по родству, которое и не явлено доказательно в определениях и доводах, но кажется безусловным – по житейскому обыкновению, по отношению к прошлым десятилетиям, по связи поколений, которая бережно поддерживается ветхими семейными фотографиями и рассказами стариков.

Картины природы в ее стихотворениях становятся объединяющим началом для русского человека. Впрочем, так и было всегда на Руси, не случайно ностальгия превращается в жесточайшую психологическую болезнь для подлинно русского ума на чужбине. Кроме того, именно природный покой сродни драгоценному и так трудно достигаемому равновесию православной души. Между тем, город является скрытым антагонистом подобного мировоззренческого выбора, и Супрунова, вовсе не акцентируя это противостояние, обозначает его кратко и на редкость убедительно.

Заметим, что сегодня для поэтессы куда важнее изобразить то, что ее волнует, а совсем не назвать (пусть ярко и образно) картину, стоящую перед внутренним взором автора. У четко сформулированных смыслов в ее поэтике уже более скромное место, нежели вчера, и перо художника доносит до читателя не только первый план, но и скрытое содержание мизансцены. Интеллектуализм занимает свое подобающее место, а мысль рождается во взаимодействии дыхания и голоса.

У Светланы Супруновой в стихах много сокровенного света, грусти и страдательности русского пейзажа, о чем вскользь упоминал еще Блок. У нее не найти особенного, взволнованного обращения к Богу, но через черты русского природного мира, через смену его состояний, кажется, просвечивает печаль Спасителя о земной юдоли, где взаимно переплетены радость и боль безмерная. Эти поразительные переходы от одного к другому сообщают русской натуре глубину и делают рассудочность лишь кратковременным движением ума, что отобрал власть у сердца, но словно смутившись, потом вернул ее душе.

А она вновь почувствовала себя совсем не хозяйкой в доме, а младшей сестрой, для которой знакомые игрушки не заслоняют почитание Старших, разных по духу, но узнаваемых даже в темноте – по едва уловимому звуку дыхания.

Вячеслав  ЛЮТЫЙ

Светлана  СУПРУНОВА

***
Никому не скажу и уеду,
Ни друзей, ни любви не найдя,
И пойду с чемоданом по следу
Полоснувшего поле дождя.

Васильки не оставят в покое,
И ромашки надарят тепла.
Всё живое, такое родное,
Так бы шла потихоньку и шла.

Будут рядом закаты, восходы,
Так душевно – один на один.
Приживусь на недели, на годы
Среди ягод и тонких осин.

Забредёт сюда кто-то, возможно,
Помолчит, на места поглядит.
«Как там мир?» – расспрошу осторожно.
«Да куда ему деться? – стоит».

Так ответит – легко, равнодушно,
Потому и поверю ему.
Что желать? – ничего и не нужно,
Если сытно и тихо в дому.

***
Сосед галичанский, скажи,
Зачем твои пули летают?
Боюсь не наветов и лжи,
Мне страшно, когда убивают.

Не видеть бы хаты в огне,
И ссоры не хочется, в целом.
Наверно, страшнее вдвойне
Тому, кто лежит под прицелом.

И страшно уже за страну,
Где каждый четвёртый – калека.
Мальчишки играют в войну.
Не целься, сынок, в человека!

В СТАРОМ ДОМЕ
Старый дом и новый дом.
В первом – тусклые окошки,
Жуткий запах, бродят кошки –
Всё не так, как во втором.

Вечно охает, скрипит
Дверь расшатанная тяжко,
На ступеньке грязной Пашка
Беломориной дымит.

Ни мыслинки дельной нет,
В голове темно с похмелья,
Комнатка его – как келья:
Стол, кровать и табурет.

Потянуло сквозняком,
А на Пашке лишь тельняшка.
В щель дверную видит Пашка
Только снег и новый дом.

Как там держится народ? –
Перемолвиться бы словом,
И не знают в доме новом,
Как тут Пашка, как живёт.

***
С годами видится простое,
И всё яснее каждый год.
Обиды, суета – пустое,
И правда в том, что снег идёт.

Всё заметёт к утру, похоже.
Фонарь под окнами горит.
Светло, и в этом правда тоже,
И в том, что город этот спит.

И знаешь, что не одинока,
Что где-то высоко луна
И чьи-то голоса далёко.
Благословенна тишина!

И вот фонарь потух. Светает.
Мы все у белого в плену.
А снег идёт, а снег не тает
И продлевает тишину.

***
Не хочется сегодня, как когда-то,
Беспомощно в толпу бросая взгляд,
Доказывать, что ты не виновата.
Махну рукой – пускай себе винят.

Задумаюсь, как после панихиды:
Шумим, шумим, и шума не понять.
Бледнее с каждым выдохом обиды –
Наверное, пришла пора прощать.

И замечать уже другие лица –
Неброские, без всполоха страстей,
И, подустав от шума, сторониться
Затей лукавых и пустых речей.

И принимать погоду понарошку –
Пускай дожди, и грязь, и неуют,
И, подойдя под звёздами к окошку,
Не постучать, когда тебя не ждут.

И в старых туфлях под потоком света
Ступить без замиранья на паркет,
И не гадать за дверью кабинета,
Кому ты угодила или нет.

И не дуреть от возгласов слащавых,
И всякий люд, как строгий педагог,
Не разделять на правых и неправых.
А может, правда разберётся Бог.

ЁЛКА
Её упрячут до поры,
Потом достанут из кладовки,
И разноцветные шары
Возьмут из старой упаковки.

В огнях мерцающих она
Который год по две недели
Стоит всё так же у окна,
Глядит на звёзды и метели.

А за окном привычный вид,
А за окном другая ёлка –
Без мишуры и не блестит,
И пахнет каждая иголка.

Синица прыгает легко,
Стряхнула с ветки снег звенящий.
Так близко всё – и далеко
До ёлки этой настоящей.

ДЕДУШКА
Снова от внуков сюрприз:
Быстро одели, обули,
Вывели под руки вниз:
«Мы на часок». Упорхнули.

Скрылось за домом авто.
Здесь бы сидеть-отсидеться.
Старое греет пальто,
Только душе не согреться.

Жизнь пролилась, как вода,
Съедено лиха до крошки.
Вон над макушкой звезда
И зажелтели окошки.

Думы – что в печке зола,
Мир не становится шире.
Внуки не едут – дела.
Суетно, суетно в мире...

В темень куда-то глядит,
Что-то нездешнее слышит,
Тихо под небом сидит.
Дедушка воздухом дышит.

***
Справа речка, а слева опушка,
А грибов-то – под каждым кустом,
Деревянная мокнет церквушка
Под холодным осенним дождём.

Скрипнет дверь, запоют половицы,
И ни певчих, ни благостных лиц,
На стенах из журнала страницы,
И святые глядят со страниц.

Я таких не видала окраин,
Позолота нигде не блеснёт,
И в поношенной рясе хозяин
В одиночестве службу ведёт.

Спозаранку молебен читает
За страну и за завтрашний день,
Уж не крестит, а всё отпевает
Поколенье глухих деревень.

Всё едино – дожди, завируха,
Эту древнюю дверь отопрёт,
Приблудится, бывает, старуха,
И свечу, как на память, зажжёт.

Столько света в приюте убогом,
Что, теряясь, почти не дыша,
Прослезится от близости с Богом
Непутёвая чья-то душа.

***
Как много красавиц игривых,
Раскрашенных, в модных пальто,
Неброских люблю, некрасивых,
Которых не любит никто.

Нисколько не мыслит заумно,
Простая, без ярких обнов,
Ступает легко и бесшумно,
Как будто из прошлых веков.

Не станет перечить кому-то,
Смолчит в разговоре лихом.
Дурнушка – таким почему-то
Ошибки прощают с трудом.

Не ждёт белокурого принца,
Живёт себе с тихой тоской,
Над мелкой ромашкой склонится –
Не тащит природу домой.

Уходит от взглядов холодных,
Как будто, не плача, не злясь,
Всю кротость у барышень модных
Она забрала, не спросясь.

КОЛЯ
Без волос, неприметный,
Разговоры тихи.
Одинокий, бездетный,
Коля пишет стихи.

Захудалая хата,
Пуст холодный подвал.
Был бухгалтер когда-то,
Всё на счётах считал.

Что-то там не сложилось,
Поиздёргался весь,
Где-то там не решилось – 
То ли в небе, то ль здесь.

Но ему не обидно,
Сам себе господин.
Ноги голые видно
Из коротких штанин.

И в глазах полусонных
То ли вечность, то ль миг,
И на полках казённых
Нету Колиных книг.

Лишь тетрадка про травы
Да снега под луной.
Коля, хочется славы?
И ответит: «На кой?»

***
Не дай мне, Боже, видеть трон
С усевшимся на нём нахалом,
И служек, каждый с опахалом,
И всех спешащих на поклон.

И с трона милости не дай,
Подальше бы от злого глаза,
Чтоб не коснулась, как зараза,
Рука простёртая – «Лобзай!»

Пускай бы благостные сны,
Чтоб ни злодея, ни кумира,
О дай мне, Боже, тишины,
О дай нам всем добра и мира!

***
Ненастье, дороги раскисли.
Уходим пустые во мгле.
Дела остаются и мысли,
С которыми шли по земле.

Уходим, никто не вернётся,
Не видим дороги впотьмах.
Как мало от нас остаётся,
Как мало мы были в гостях!

Смеялись, любили немного,
Шумели под небом всерьёз.
Мы так и не видели Бога
В стране кабинетов и слёз.

Дома и деревья застыли,
И нас омывает дождём.
Зачем мы сюда приходили?
Куда под ветрами идём?