***
Всё просто: встретить на пути
Дубок, и выдохнуть без фальши,
И не мешать ему расти,
Идти своей дорогой дальше.

С корзиной в чащу углублюсь,
Грибы – занятье непустое,
«Ау!» услышу, отзовусь,
И вот в лесу уже нас двое.

То снег, то дождь, а я о том,
Что память вовсе не остыла,
Позвать бы всех в притихший дом,
Кого люблю, кого любила.

Сесть у стола и всё простить,
Поговорить бы нам о многом,
И если не с кем говорить,
То остаётся – только с Богом.

***
Тишины бы в округе, такой,
Чтобы слышать на ветке сороку,
Как врезается лодка в осоку,
Возвращаясь на берег другой.

Чтобы слышать за вёрсты пургу,
Как в полях оседают туманы,
Как швыряет листву на поляны
Этот ветер, влетевший в тайгу.

Слышать всё бы, до дальних морей,
Не проникшись ни счастьем, ни горем,
Слышать даже, как где-то за морем
По тропинке бежит муравей.

Тишины бы, до самой луны,
Я на небо глаза поднимаю,
Но, проснувшись, опять понимаю:
Не бывает такой тишины.

ТОСТ
Всех соберёт однажды время,
Нарушив будничный уклад,
И, лапу положив на темя,
Заставит посмотреть назад.

Вручит стаканы нам по праву
И, насыщая интеллект,
К словам подсыплет, как приправу,
Родной афганский диалект.

Война покажется подружкой,
Вновь обнажая полюса.
И будет вертолёт – «вертушкой»,
«Зелёнкой» – редкие леса.

Тяжка смертельная пропажа.
Воскреснут лица в тишине,
Которые эпоха наша
В чужой рассеяла войне.

В укор посмотрят, неутешно,
С иконы будто – свысока.
За третьей стопкою поспешно
Сама потянется рука.

За тех, кто под звездой упрятан
От жизни этой, как от бед,
За тех, кто в цинке запечатан
И у кого могилы нет.

За тех, кто память нам оставил,
Тогда одетый не в броню,
За всех, кто, падая, добавил
Свеченья Вечному огню!

ГРАНИЦЫ
Я скатаю родину в яйцо…
Юрий Кузнецов

Я родину в яйцо скатала,
Яйцо засунула в карман.
Листва опавшая шуршала,
Шумел в кармане океан.

Пошла туда, где было пусто:
Ни неба, ни земли – покой.
Яйцо достала – стало грустно:
Оно со смятой скорлупой.

Его я всё же раскатала –
И выпрямился прежний лес,
Внизу вода заклокотала,
И синью брызнуло с небес.

И высоко взлетели птицы,
И шум пронёсся по толпе,
И обозначились границы –
От трещинок на скорлупе.

ВЫШИВАЛЬЩИЦА
Девчата вышли из дому,
Захлопали калитками –
И потянулась трепетно
Её рука за нитками.

И соловьи привычные
Сегодня стали лишними.
Девчата пели слаженно –
Под вишнями, под вишнями.

Девчата пели около,
Иглой вела, как слышала.
Забыли спеть про сокола –
Его-то и не вышила.

***
Вы позовите – я приду,
Когда – в открытке черканите,
Меня куда-то усадите,
Но только чтоб не на виду.

Пусть будет за окном темно
И вскоре расшумятся гости,
Растрогается кто-то в тосте
И на меня прольёт вино.

И буду я смотреть на Вас,
И музыка внезапно грянет,
Старик подвыпивший вдруг встанет
И пригласит меня на вальс.

Ну, что ж, я выйду танцевать
И опьянею от круженья.
Какие делать мне движенья,
Чтоб на ноги не наступать?

Оставлю пир. И может быть,
Что кто-то, с нежностью во взоре,
Меня приметив в коридоре,
Домой захочет проводить.

Себя виня и не виня,
Что происходит – не узнаю,
Как будто я Вам изменяю
И Вы прощаете меня.

***
Молилась бабушка три года,
Слезой писала мне в Афган:
«Есть или нет такая мода,
Но при себе держи наган.

Хоть и на всё Господня воля,
Ты первой не беги вперёд
И, раненых таская с поля,
Смотри, не надорви живот».

Каракули вещали бойко,
Советовали, что куда,
А мы посмеивались только
Над милой бабушкой тогда.

В ладонях чай вчерашний грели,
На кавардак махнув рукой,
Мы доползали до постели
С куском печенья за щекой.

Порой, родные вспомнив дали,
Минорный поднимая лад,
Цепляли новые медали
Тайком на выцветший халат.

И, вырвав листик из тетрадки,
Я бабушке писала так:
«Вперёд не рвусь. Живот в порядке.
Наган не выдадут никак».

***
И хозяйственный же мужичок –
До полуночи плотничал в горенке,
Раз топориком – сгинул сучок,
Два топориком – нету задоринки!

А потом замахнулся на взгляд,
Да не так и не этак сказала,
Раз словечком – улыбка назад,
Два словечком – слезинка упала!

Как по чурке какой – по душе,
Всё строгал, шлифовал – не придраться,
Вот ушёл – и не знаю уже,
То ли плакать мне, то ли смеяться.

ДАВЫДОВ И ЖУКОВСКИЙ
В усадьбе пахло пирогами.
Жуковский мимо проезжал.
Насытясь ратными делами,
Денис усы свои срезал.

Тряхнувши головой кудрявой,
Он закрутил их для красы,
И пахли дымом, пахли славой
На блюдце розовом усы.

Тут взял Жуковский блюдце это,
И не под силу был искус,
И у радушного поэта
Он выпросил гусарский ус.

И он сказал: «Мне левый нужно»,
«А что ж не правый?» – был вопрос.
«Он ближе к сердцу», – простодушно
Романтик старый произнёс.

***
Справа речка, а слева опушка,
А грибов-то – под каждым кустом,
Деревянная мокнет церквушка
Под холодным осенним дождём.

Скрипнет дверь, запоют половицы,
И ни певчих, ни благостных лиц,
На стенах из журнала страницы,
И святые глядят со страниц.

Я таких не видала окраин,
Позолота нигде не блеснёт,
И в поношенной рясе хозяин
В одиночестве службу ведёт.

Спозаранку молебен читает
За страну и за завтрашний день,
Уж не крестит, а всё отпевает
Поколенье глухих деревень.

Всё едино – дожди, завируха,
Эту древнюю дверь отопрёт,
Приблудится, бывает, старуха
И свечу, как на память, зажжёт.

Столько света в приюте убогом,
Что, теряясь, почти не дыша,
Прослезится от близости с Богом
Непутёвая чья-то душа.

НАДЕЖДА ДУРОВА
Опять в руках ломались спицы,
Не получались кружева,
И о свободе пели птицы,
Манила неба синева.

Себя слезами орошала –
Конец терпению, конец! –
И пол холодный целовала,
То место, где стоял отец.

И в полукруге серых окон
Блеснули ножницы в руке,
Упал к ногам последний локон,
И конь затопал вдалеке.

И как минувших дней проклятье,
И как девичеству упрёк
На берегу осталось платье,
И берег был уже далёк.

О чем ты, резвый конь, встревожен?
Неси её в казачью рать!
И сабля просится из ножен,
Рука сжимает рукоять.

Луна взойдёт над страшным миром
И поле брани озарит,
И бабье сердце под мундиром
Так не по-бабьи застучит!

***
Среди айвы и тюбетеек
За мною шла, совсем одна,
Наверно, хлеба или денег
Просить задумала она.

Но руки денег не просили,
Её душа ждала тепла:
«Скажи-ка, дочка, как в России?
Я так давно там не была…».

Я вспомнила пути-дороги
И на дорогах шумных – жизнь,
Старушка подвела итоги:
«И там не гладко всё, кажись…».

И, пот смахнув, в тени присела –
Седая, в простеньком платке,
И долго мне вослед глядела
С лепёшкой в сухонькой руке.

***
Есть что-то горестней износа?
А если искра залетит?
Огонь всегда охоч до тёса,
Но камень он не победит.
А мне уже подумать впору,
Что есть постройка на века,
Пускай хоть камешком в опору
Моя закатится строка.