1. И никакой-то вам заботушки...

Это Пётр Павлович

– Смотрим: где темно? Где светло? И – карандашиком: где темно – там погуще, где светло – поменее. – Пётр Павлович всё порывался попрохаживаться по классу, да с его габаритами сделать это можно только чисто условно – два шага вперёд, поворот осторожненький – чтоб не сокрушить чего-нибудь, не уронить шкафчик какой и – снова два шага назад, а чтоб посмотреть в наши тетрадки и альбомы для рисования (у кого они имелись) – необходимо было нашему учителю буквально протискиваться меж рядами парт, опять же рискуя чего-нито уронить или порушить.

Теперь уж и не выяснить, пожалуй, какими такими богами из районо и за какие подвиги (или, наоборот, за какие такие прегрешения) был направлен к нам в деревушку учителем рисования такой колоритный художник...

– Ребята, это Пётр Павлович, он настоящий художник и артист, и нам с вами повезло – Пётр Павлович будет вести уроки рисования и музыки, – наша директриса, маленькая (а подле этого нового учителя и вовсе крохотная), сухонькая и добрейшая (хотя все мы её боялись отчего-то), представила привычно нового педагога, почему-то не добавив своё обычное многозначительное предупреждение: «Я очень надеюсь на ваше понимание и дисциплинированность...», не добавив, как в случае знакомства класса с предыдущими молоденькими учителками.

Ну правильное решение: и не нужно ничего добавлять, вы только взгляните на нового учителя! Огромный, (метра под два), совершенно не по-нашенски, не по-деревенски огромный и полный, рядом с ним, пожалуй, и знаменитые батыры, съехавшиеся к нам на сабантуй в позапрошлом году, знаменитые на весь район силачи покажутся щуплыми подростками! И голос под стать внешности – Пётр Павлович его с трудом сдерживал, рокоча едва ли на треть мощности.

Действие и противодействие

При виде нового учителя мой приятель Газинур едва ли не под парту скукожился. Оно и понятно – ведь это Газинур с ним первый и «познакомился», если так не слишком самонадеянно выразиться. Само собой разумеется, что носил мой приятель гордый позывной – Газ, или Газик, не только по причине созвучия с именем, но и потому, что очень любил и умел изображать вожделенную мечту всех пацанов – мотоцикл своего дяди Равиля, совершенно обыкновенный, но такой замечательный «козлик»! О-о, это была техника! Однажды мы с Газиком её и опробовали, без спросу, разумеется. Впрочем, я отвлёкся, об этом позже...

Рыча и фырча, как мотоцикл, картинно подкручивая ручку ручного газа, Газ развивал немыслимую скорость по длинному коридору нашей старой полуподвальной школы. Развивал, ага, до определённого момента...

До того момента, пока не столкнулся с... После он рассказывал о своих ощущениях. Мне, говорит, показалось, что столкнулся я на полном ходу с мягкой, но нерушимой крепостной стеной. А последствия столкновения мы и сами видели – Газик летел с той же скоростью, но в обратном направлении, покуда не растянулся на полу.

– Ну всё, думаю, – отведёт сейчас этот толстяк за ухо Газика к директору, – возбуждённо делились мы друг с другом впечатлениями. – Да чего там отведёт – такой громила запросто отнесёт его на вытянутой руке за шиворот, а то и за ухо, как кота шкодливого! Ну всё, думаю, – конец тебе, Газик, подвело сцепление!

Не угадали мы ни одной буквы – громила, действительно, легко одной рукой поднял с пола перепуганного Газика: «Не ушибся, малыш? Ну вот, видишь, третий закон Ньютона – не фикция, срабатывает, верно?» И засмеялся, да так, что раскаты смеха этого громом прокатились по гулкому коридору – пришлось ему тут же оборвать себя. Погладив Газика по практически лысой макушке (вчера постригли бедолагу), украшенной, напротив, густым, вызывающе чёрным чубчиком, причём скрылся под ладонью, вернее, дланью гиганта не только этот наглый чубчик, но и весь практически Газик скрылся, – большой человек степенно удалился в учительскую.

А мы отправились выяснять, что это за закон Ньютона такой нехороший, по которому улетает в даль светлую не ударяемый, а вовсе даже врезавшийся с разгону. Про закон у семиклассников узнали, а про фикцию – значительно позже. Кстати сказать, про этот случай Газинур написал сочинение на вольную тему, называется «Раскас», но учительнице показывать сочинение отсоветовал приятель наш Вовка Мартьянов – ошибок, дескать, больше, чем у него, у Вовки, заслуженного второгодника. Что верно – то верно, сами посудите.

Раскас про собоку и люстру

Вовка, к примеру, однажды в диктанте отчебучил такое... А дело в следующем. Наша классная (во всех смыслах) учительница, ведущая нас с первого класса, диктовала всегда очень чётко, буквально педалируя голосом на опасных и трудных словах. И специально, видимо, для особо грамотных произносила некоторые слова, слегка меняя ударение. Старательно произнося сОбака, милейшая Екатерина Николаевна как бы незаметно подсказывала, подсказка для всех, значит. Но не для Вовки Мартьянова: заглянув незаметно в тетрадку Вовкину и убедившись, что именно «сО» он и написал, не стал глядеть далее – при переносе вторая часть слова, оказывается, была прописана, как «бОка», то бишь «СобОка». Екатерина Николаевна обиделась изрядно. На Вовку. А Вовка – на меня обиделся: «Что, не мог чуть дальше поглядеть?! Никакой, понимаешь, о друге заботушки...»

Ну, что же тут поделаешь – не была интересна, скучна была Вовке грамматика. А с самим Вовкой дружить было нескучно, частенько страшно и всегда – страшно интересно. Да вот спросите хоть у Газика. Впрочем, об этом в следующий раз, опять я, кажется, отвлёкся.

Получил новый учитель, естественно, почётный у нас позывной – «Петропавловская Крепость» – подтвердив его вскорости, на выступлении в концерте на День Урожая. Пётр Павлович умел не только рисовать – создавал он чёрно-белые портреты и пейзажи, глядя на которые,  однако, об этом двуколоре и не вспоминаешь, ясно видя настоящее великолепие красок почему-то, – он любил и умел петь. Голос имел не просто мощный, но какой-то настоящий – бас, наверное, и когда затянул со сцены во всю мощь какой-то романс из жизни ямщиков горемычной: «О барин, барин, добрый барин!», – (помню, увы, только эту строчку) – зрители встревоженно запоглядывали на потолок, где висела роскошная хрустальная люстра, какая-то не по-деревенски настоящая, из каких-то ненаших времён. Вычурные висюльки на люстре при звуках голоса Крепости Петропавловской, заполонившего немаленький клубный зал до отказа, начали подрагивать и издавать мелодичное дребезжание...

Увезу себя я в тундру

Впрочем, я опять отвлёкся. Продолжу: предпочитал Пётр Павлович чёрно-белый карандашный рисунок, что многим из нас было на руку – простой-то карандаш фабрики Сакко и Ванцетти каждый имел, чего не скажешь о наборе цветных карандашей. Но на уроке, о котором, собственно, и пойдёт речь, полагалось нарисовать каждому картину в красках. Хорошо хоть – на произвольную тему. О-о, тем-то у нас немного, но она у меня есть! Моя, разумеется, «коронная» – Север Крайний! И карандаш  имеется – а как же! Небольшой, вернее, маленький совсем, сточенный почти на нет, зато не просто цветной – двухцветный! С одного конца зелёный, со второго – красный. С энтузиазмом и принялся творить. И сотворил, а вы как думали?! Похоже, правду сказать, на рисунок на пачке отцовских  папирос «Север» – согласен, но ведь есть и отличие: у меня и северный олень присутствует, не только полузаходящее (или полувосходящее) солнце! Так что, извините, не копия это – вполне себе творческая работа.

Рисунок получился – хоть на выставку: солнце, разумеется, закрасил красным концом двуглавого карандаша, снег – он белый, и бумага белая, тут всё в порядке. А вот оленя пришлось покрасить другим концом карандаша – зелёным. А чего вы смеётесь?! Ну не красным же его окрасить, как солнышко... Покуда любовался своим творением, к моей последней парте на Камчатке протиснулся Петропавловская Крепость – и...

И мстя моя будет ужасной

 – Это у тебя чего такое?! – взяв мой карандашик, чего греха таить – действительно послуживший на своём долгом веку, – озадаченно вопросил Пётр Павлович. – Ой, а где же он?!

Оказывается, мой карандашик мигом потерялся среди могутных пальцев гиганта, а когда был найден всё же, и рассмотрен внимательно мой, не побоюсь этого слова, шедевр – учитель не выдержал более и, забыв, видимо, что говорить, петь и смеяться ему в стенах школы было разрешено только в треть (или даженьки четверть) голоса – захохотал в полную силу, да так, что вскоре раскаты грома этого привлекли внимание мигом прибежавших директора Клавдии Селиверстовны, наших физрука и трудовика, а также технички тёти Маши со шваброю наперевес... Всеобщий смех. Ага, юмор смеха, стало быть. И чего тут смешного, спрашивается? Ну да, олень получился зелёный, но ведь солнышко-то – красное, и снег белый, и тундра, тундра бескрайняя – Север манящий, как он есть, как Джек Лондон и Юрий Рытхэу описывали...

Ну, думаю, отомщу я тебе, крепость ты наша смешливая... И мстя моя будет ужасной – вот подрасту ещё чуток, и поеду на Север, и найду зелёного, зелёного оленя, ну вот прям всерьёз зелёного, как лужайка после первого летнего дождичка, как змея мамба зелёная после смены шкурки своей, как... Много чего как, сами понимаете, вот найду этого зелёного и – как это говорилось в фильме про адвокатов и бандитов, дай бог памяти –  поставлю Вас, дорогой Вы наш учитель, перед фактом, вот! Привезу Вам эти, как их, непродержим... неопровержимые факты, что бывают, хотя и не шибко, наверное, часто – зелёные, ну вот как есть зелёные олени! И ребят – и Газика, и Вовку подобью на это дело. Отомщу, дайте только срок!..

Увы, Пётр Павлович недолго в нашей деревеньке прожил – по слухам, выписали его, не дожидаясь конца учебного года, аж в самую столицу нашей Родины. Ну, ясное дело: всё лучшее, как водится, – в Москву. Пацаны позже сказывали, уезжал Крепость Петропавловская неохотно – понравилась ему наша деревня. Но что делать: «Большому кораблю – большое плаванье!», как заметил философски школьный дворник и водовоз дядя Петя. А мы, пацаны, были почему-то уверены: ещё услышим о нашем учителе рисования – не может такой большой и хороший человек бесследно раствориться во времени быстротекущем, Ньютонов закон не позволит.

И никакой-то вам заботушки...

Мечтать не вредно. Особенно тогда, когда ещё не понял, что кончается не вовремя не только бензин в бачке дяди Равилева «козлика», и силы всяческие кончаются, когда приходится катить километра четыре этого самого «козлика» по раскисшей от дождика дороге просёлочной. Дядя Равиль, взглянув на нас, обляпанных грязью до неузнаваемости, даже бранить не стал, сказав только: «Чтоб завтра мотик блестел, как у кота...» Переспросить, что же такое у кота блестит настолько, что даже наш мотик ему подражать должен – силёнок наших не хватило, закончились.  Кончается, и всегда не вовремя, вообще всё...

Вова Мартьянов покинул школу, дотянув с трудом и неоценимой помощью Екатерины Николаевны до седьмого класса – уехал в город, на заработки, и – пропал. Совсем. И кто же теперь расскажет (молча, без слов), как хорошо сидеть у костерка на полянке, близ озерца синеокого – нашего любимого местечка?.. Об этом местечке тогда же, в седьмом классе, у меня и сложились строчки:

            У берёзки – озерко,
            Синяя стеклянка.
            Тихо машет васильком
            Рыжая полянка.
            Зелень сосен за бугром –
            Грусти здесь не место.
            По полянке босиком
            Прошуршало Детство.
            Защекочут ковыли
            Тонкие лодыжки.
            Что ж вы детство унесли,
            Годы-торопыжки?..

Помню (и горжусь): Вовка посмотрел тогда на меня даже с большим уважением, чем прошлым летом, когда я вслед за ним прыгнул рыбкой в прозрачную воду Голубого карьера с самой высокой и считающейся у пацанов самой опасной скалы. Не потому, что такой бравый и хоробрый, просто доверял другу Вовке больше, чем инстинкту самосохранения. Эх, Вовка, Вовка, да ты, брат, и без слов говорил о природе нашей лучше, поэтичней гораздо...

Получается, Вовка первым из нас понял, что всегда кончается вообще всё. Потом и Газик, механик-водитель, настоящий ас и виртуоз вождения, не раз спасавший свою БМПешечку и взвод свой от моджахедских мин и снарядов, чему свидетельством – иконостас орденов на груди Газика с единственной у меня фотографии: непокорный чёрный чубчик выбивается из-под южной какой-то, но вполне армейской панамки, скалит весело зубы, как обычно, с присказкой своею: «Как сказал старик Ньютон: будем живы – не помрём!» Не вернулся Газик с Кандагара...

Ребя, подсказали бы хоть вы, что ли, – как мне найти этого зелёного оленя? Знаю, что писать не любили, – да ладно, шут с нею, с грамматикой, с которой вы оба не в ладах были – между прочим, я вас и без слов слышу, не то, что без каких-то там знаков препинания. Сидите-посиживаете так усадисто на облачке, вам сверху видно всё, нет бы – подсказать, где они, зелёные, обитают. Никакой, понимаешь, о друге заботушки...

А я ведь ждал. Долгие годы. Ждал, что вызовет меня однажды прекрасным утром как всегда утомлённый редактор нашей «районочки» и заявит безапелляционно: «Собирайся в командировку – едешь в Петропавловск освещать выставку великого художника-графика (подробности там узнаешь). Да в темпе давай собирайся, хотя я и не понял, почему именно нашей газете и именно тебе заказали статью...»

 Или телеграмму обнаружу в почтовом ящике, как и следует – без запятых, но с ошибками: «Выизжаю фторник заливай польный бак мотика Гас»...

Ждал: прочту однажды в каком-нибудь журнале про путешествия – «Вокруг света», например, или «Север» – прочту заметку о прибытии в порт Владивостока, например, всемирно известного австрийского или какого-нибудь шотландского путешественника Вольдемара Мартьянофф, или испанского гранда Винцента Мартьянелли, неважно, и от знаменитости этой заграничной придёт сообщение – как всегда, ни здрассьте тебе, ни, тем паче, хеллоу тебе, а только: «Срочно вылитай выходим завтра в кругасветку Вова»...

А я и выличу, не извольте сомневаться. Во фторник непременно. Жаль только – совсем времени не оставили вы мне, ребя, – ну, там ботинки походные в чулане найти, карты и наконечники для стрел приготовить – никакой, понимаешь, о друге заботушки…

2. На Печоре

«…Ну, вот я и в Хопре!» – Помните такую рекламу, в первые годы построения «вожделенного» капитализма  надоедливо звучащую из каждого сколько-нибудь электронного устройства? Молодцевато, как и положено бравому прапорщику, хотелось бы воскликнуть и мне, приземляясь после недолгого, в сущности, перелёта из одной климатической зоны в другую – менее комфортную по причине общей нашей эвритермальности.  (Ну да, да – щегольнул словечком умственным, не утерпел, каюсь, но чем-то согреваться надо же, хотя ничего особо умного в этом слове, привычном для геологов, энтомологов, зоологов и т. д. – ничего даженьки таинственного нет в нём – это просто термин, означающий способность организма приспосабливаться к перепаду температур. У сапиенсов, к слову, диапазон приемлемых, не говоря уж о комфортных, – просто терпимых температур до обидного узок). Хотелось воскликнуть  бодренько, но не воскликнул – поскольку и не совсем брав  после продолжительного ожидания транспорта, и совсем не прапорщик, да к тому же до таинственного и наверняка прекрасного Хопра рукой не подать, а до менее таинственного в прошлом банка «Хопёр» как объекта рекламы и вовсе дела нет уже, видимо, и тому прапору… Короче, удалось только мысленно (и оттого не менее эмоционально, с чувством глубокого удовлетворения и т. д.) – констатировать: «Ну, вот я и на Печоре!..»

И, (наваждение?)  – откуда-то, будто с низко нависшего туманно-чёрного неба с едва проступающими светлячками незнакомых звёзд слитно с нежно-знакомой мелодией звучит щемящее «…у Печоры, у реки, где живут оленеводы и рыбачат рыбаки»…

Печора… С детства запавшие в душу Старик и Музгарко из повести «Зимовье на Студёной» нашего земляка Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка, таинственные манящие заснеженные просторы Севера. Это наша земля. Здесь живут и работают люди, влюблённые в свой край.

Приятно удивила скорость, с которой нам выдали багаж – буквально через несколько минут. А на остановке прибывших уже поджидали машины – кого-то ранее заказанные, иных ждало просто местное такси. А меня – персонально подвёз редакционный… чуть не написал «Уазик». Был в добрые старые времена во всех практически редакциях такой испытанный друг корреспондента, трудяга, пожиратель сотен километров просёлочных дорог, не всегда проезжих для нынешних, суперсовременных иномарок… Подобная оперативность весьма кстати: Печора встречает весьма прохладным ветерком, – в сочетании с ночной теменью  фактором малопривлекательным.

А наутро в редакции традиционное, первейшее по сути  и необходимое столь же, как и желанное – знакомство с подшивками газеты, в которой предстоит работать. Дело ясное – прежде надо проникнуться духом издания, вчитаться в скупые порой строчки новостей местных, сродниться, по сути, с героями публикаций,  –  получить моральное право писать о территории и людях её – писать не отстранённо и равнодушно, а писать… Как надо писать, одним словом.

Ненецкий Автономный Округ. Со страниц газеты «Няръяна вындер» смотрят на читателя люди округа – разумеется, оленеводы и рыбаки, воспетые в знаменитой и знакомой каждому песенке, рабочие порта и транспортники, работники культуры и образования, спортсмены и учащиеся – все те, кем жив и славен округ! Прочтите названия статей – и, словно в калейдоскопе, высвеченные волшебным объективом влюблённых в свой труд журналистов, перед вами предстанут они, скромные труженики: «Жизнь прожить – что тундру перейти»; «Голодная Губа, мальки и любительские участки»; «Оленеводство в надёжных руках»; «С искоркой в глазах и большой любовью»; «Закалённый войной и Севером»; «Хлебу – время»; «К новым творческим вершинам»; «Техника ДРСУ к зиме готова!»; «Цифровые дороги Надежды»; «Нефть и газ тундры – Родине»; «Округ добрых дел»… 

Все самые важные и значительные, а также (на первый взгляд) малозначащие, но необходимые для обеспечения нормальной жизни земляков и развития всех сфер хозяйства решения и постановления  администрации  округа также находят отражение в газете, являющейся, безусловно,  настоящим рупором и добрым другом для каждого из жителей региона. Для этого и прилагают все свои силы, умения и знания члены небольшого дружного коллектива редакции газеты «Няръяна вындер». Этим же заниматься впредь пофартило и мне… Одновременно с осознанием предстоящей миссии приходит и вполне объяснимое волнение…

3. Над зимней тундрой

Под мерный рокот мотора накатывает дрёма, тем более – салон быстро прогревается. В иллюминаторе – бескрайняя тундра, напоминающая ковёр прихотливыми чередованиями темнеющих зарослей кустиков, не занесённых покуда по макушку снегом, и ровной белой гладью застывших озёр, малых протоков, луж и лужиц, рек, речушек, ручейков… Водных зеркал в тундре явно больше, чем сухих участков, густо обжитых жизнестойкой местной растительностью. Ночь сменяется сумерками, небо светлеет, и в какой-то благостный момент вдруг словно кто-то посветил в иллюминатор мощным фонарём – это по левому борту скользнул бодрящий луч солнечный, над краснеющим горизонтом показалась скибочка малая зимнего солнышка – словно Нум животворящий надумал напоследок, погружаясь в сон долгий, взглянуть вполглаза на свою тундру – удостовериться, всё ли в порядке в краю оленных людей и рыбаков…

А затем и вовсе в полусон-полуявь вашу вкрадчиво внедряется необременительным знаком вопросительным в посветлевшем иллюминаторе синяя полоса на том месте, где глазу стала уже привычной нечёткая разделительная полоса меж небом и тундрой. И – встрепенёшься, осознав наконец: это же море! Не замёрзли ещё забереги, не поменяло море свой летний зеленовато-голубой колер на всеохватно, безжизненно белый…   

Комментариев:

Вверх

Вверх