«…Помните всегда, что на утоление глада нужен только кусок хлеба и ковш воды…»
А. Н. Радищев

…Письма нынче плохо пишутся. Может быть, потому что их не читают?.. Всё телефон заменил. Включил и болтай себе на здоровье. Или ещё проще – примитивным набором фраз, подсказанных тем же телефоном, набросал пальцем послание в экранчик и отправил словесную неразбериху в бесконечный путь по эфиру и жди ответа от… Алисы всезнайки.

А эпистолы жанр сложный, требующий должного отношения, понимания и… времени. Иногда и нужно бы письмом с хорошим человеком перекинуться, ан нет к тому должного понимания важности такого хорошего дела. Уж сколько лет пишу в «Новый Енисейский Литератор», и связь довольно прочная с замечательным сибирским альманахом, а вот с редактором Кузичкиным Сергеем Николаевичем общаемся без писем, через интернет-почту коротко, сухо и только по делу. Плохо это, понимаю…

Вот и к Дорошенко Николаю Ивановичу письма подолгу не складываются. Раз в год, или и того дольше. С одной стороны, представляя объём его редакционной почты, не хочется докучать. Но иногда задумаешь письмецо, две-три строки сообразишь и оставишь на время, вроде как самому себе, то, что латиняне называют «soliloquies». А потом и мысль теряешь, и настроение другое приходит, и остаётся письмо недописанным в хаосе «компьютерной памяти».

А нынче и того грустнее – вот уж два года как Николая Ивановича не стало. Талантливый писатель был. Доступен был, мыслью чистой понятен. Сам Слово верное знал, силу его ведал, и другого умел слышать. И потому доныне письма к нему пишу... Посматривая в них иногда, нет-нет и жалею о недодуманном и недосказанном. Вот и вознамерился из разрозненных мыслей этакий своеобразный жанр смекнуть, назвав его солилоквии. Дневник не дневник, одним словом, заметки из писем, как опыт посильного участия в том, что могло бы служить неким опытом в дискуссиях. Так и складываются сии размышления как своеобразная реакция на интересные статьи и комментарии думающих о жизни писателей участников «Российского Писателя» и как заметки из писем к его почитаемому редактору…

* * *

…Нынче, признавая в современной общественной формации три основных социальных составляющих – крестьянин, рабочий, капиталист, несколько, конечно же, упрощая ситуацию, невозможно не заметить три основных психологических позиции «чуда прибавочного продукта»:

Первое – «чудо» первобытного присвоения, в основе которого лежит естественное право первобытного хищника, охотника, добытчика, собирателя природных, якобы «ничьих» даров и т.п. Это право впрямую зависит от благосклонности сил природы, что до сих пор почитаемы как Высшие силы, от случая, удачи, неведомого покровителя и т.д. Изначальная «ничейность» природных даров впоследствии скажется в человеке этакой невинной «клептоманией», периодически сменяемой чувством стыда. Этим же «чудом» всегда подпитывается «наивное детство» религиозного воображения человека и его веры, так или иначе объясняющих благожелательность либо враждебность высших сил в жизни.

Второе – Чудо крестьянского присвоения – обычное приобретённое право собирателя даров, обратившегося однажды к сознательному труду земледельца. Это действительно без кавычек наибольшее Чудо, в реализации которого также присутствуют и участвуют Высшие силы природы. Земля действительно чудесным образом прибавляет к труду человека то, что он называет прибавочным продуктом, заодно теперь уже приобретая при этом право законно присваивать продукт себе, продолжая с уже сознательно созданной и продуманной религиозностью верить и убеждать себя в сопричастности к своей деятельности благосклонности и всемогущества высших сил.

И третье – «чудо» общественного присвоения – также приобретённое право, основанное на труде, как на особом способе общественного индустриального создания необходимого для жизни продукта. Это «чудо» в способности людей объединяться и тем самым выживать, приумножая свои возможности. Из трёх — это наименее чудесное присвоение, полностью и ясно объяснимое слаженным рационально организованным трудом людского сообщества и потому требующее минимум промысла Божьего.

Поскольку первобытный человек несколько разогнулся от земли и причастился Небу, то со временем первое «чудо» и обязательная религиозность несколько утратили для него своё значение, но благосклонно оставили ему умение присваивать «якобы ничьё» до сих пор, и усиленно креститься при этом.

Крестьянин доныне более религиозен, и по сей день жив трудом своим от земли с прибавкой от второго основательного Чуда, пополнившегося ещё и силою общественной организации труда и совершающегося по-прежнему в определённой степени действительно с подачи высших благих сил. Отсюда и некоторая отличительная доброта самого крестьянина, основанная на знании вечного природного круговорота, и его несомненно искренняя религиозность, но отсюда же и его консерватизм, желание если не остановить, то основательно замедлить время «обязательного окончания всего». Отсюда же нужно видеть изменяющуюся во времени психологическую разницу в характерах и традициях народов, пришедших к освоению индустриального способа кормиться первыми или чуть отставая от других.

Картина работы на земле всегда весьма приятна моей крестьянской душе. Труд сей чёрен, нелёгок, мало благодарен, но именно земледелие в своё время заставило человека подняться с четверенек и проявило в людях понимание доброты и милосердия. Продолжая быть охотником либо собирателем природных даров, человек навсегда бы остался хищником

Рабочий, вне всякого сомнения, сам есть порождение «чуда» третьего, за что усиленно множит и воинственно боготворит общественный труд, возвеличивая значение и силу его, всё далее утрачивая всяческую религиозность и поворачивая устремления свои к безверию, но в познание и возможности своего развития, предвидя в них выход из природного бессознательного «окончания всего» к рациональному разрешению и продолжению «всего».

Капиталист же, хоть и является также продуктом третьего чуда, но до сих пор живёт «чудом» первобытного присвоения, то есть правом хищника. Отсюда его с одного боку велико-показное религиозное воображение, а с другого непомерно чудовищное безбожие. При его активной общественно значимой функции, сущность его абсолютно воинственно-консервативна. Если крестьянское видение апокалипсиса как-то смягчено явлением природного цикличного возрождения и каждую весну дарит надежду на возможность продолжения «всего», то буржуазное состояние, рождённое определённым этапом развития общественного труда, в условиях «окончания всего» требует немедленной насильственной консервации достигнутого или даже возврата к началу, к «весне» своей зажиточности.

Последние времена реставрации капитализма в России подтверждают это. И советские коммунисты ошибались, утверждая необратимую победу права общественной собственности в Союзе. «Чудо» первобытного присвоения «якобы ничьих» результатов общественного труда сохранило свои «чары» и при социализме, чем и воспользовался в «перестройку» индивидуализм…

…Формулы справедливого дележа в обществе нет, и никогда не было, иначе её давно бы вывели люди, при столь пристрастном внимании к этому вечному вопросу. Её более-менее приемлемые выводы существуют в культуре, в традициях, в натуре, в искусстве народов, но цельной конкретной формулы люди никогда не смогут вывести из бесконечного движения и смешения этих категорий. Ещё сложней дело обстоит там, где люди усиленно пытаются искать эту формулу. Тогда этой направленной силе поиска отдаётся большая и важная часть людских устремлений. Тогда люди попросту фактически начинают упорствовать в своём желании сделать эту силу ещё сильнее, и потому ослабевают в остальном. Эту обессиливающую силу мудрецы в больших общественных науках называю по-разному, но сходятся в одном – это обязательно власть и потому порядок. И не важно у кого эта власть, у многих или у одного… государя. Беда людей в их упорстве. Давно бы надо пересмотреть своё отношение к этой силе и отдавать ей только то, что будет необходимо для нормального отправления её функции. Но нужно признаться, в природе государства лежит насилие признанное, все важное, необходимейшее, возведённое уже в самоцель. Оно не ждёт от людей сил и средств на исполнение своей функции, оно с доисторическим упорством само вытягивает все силы и средства общества на свою неразумно возвеличенную функцию…

…Государство есть функция в общественном производстве. И общество, так или иначе, отдаёт должное этой функции. Но в причину каких-то обстоятельств (история ли, география ли, какие-то этнические особенности и т.п.) эта функция обретает непотребную силу и перетягивает на себя весь процесс производства, подчиняя всё своей самоцели. И тогда всё, что общество нарабатывает, улетает во чрево великоважности государства. В таком обществе для низов в принципе нет разницы между тем, кто печётся о государственном и тем, кто тащит в свой карман. Поскольку и тот и другой отчуждает общественный продукт и использует его далеко не в пользу низов. Ещё надо посмотреть кто накладнее для общества. Тот, кто вывозит оттяпанное у народа в иностранные банки, включаясь тем самым в процессы мирового товароборота, или тот, кто на общественном состоянии задумывает ради «светлого будущего мировую революцию», или тот, кто запутался в чиновничьей коррупционной чехарде, в кабинетной возне с пенсиями, с долгами, с инвалидами и т.д. Обществу в целом тяжко вытягивать к прогрессу такую отягощённую силовыми структурами государственность.

Поэтому современный государственник должен чётко знать место своей функции в производстве, в системе общественных отношений. Как можно меньше тянуть с общества на свою функцию, и больше полагаться на то, что само общество даст. Не даёт? Значит, само не понимает в нужной мере значения государства. Значит, долго его обманывала эта функция, значит долго и упорно вытягивала из общества на непотребство своё. Нужно современное понимание государства. Если в прошлом государство возвышалось над обществом, составленным, как бы из этнически обособленных, традиционно близких по многим критериям народов, то сегодня государство — это то, что в большей мере определено системой производства, не оставляя, конечно же, в стороне и каких-то особенностей развития. В одних случаях это видимо что-то сдерживающее необходимое понимание и принятие современности. В других, наоборот, уводящее людей чрезмерно вперёд, что тоже вносит неурядицу в жизнь. Те государства сегодня, что, функционально завершая общественную систему, не отчуждая большую долю общественного продукта в свою важность, а доверяясь более естественным жертвам общества в свою пользу, наиболее удачно переживают свои трансформации в более совершенные формы общественного управления. В противном случае государство, как машина управления, скоро становится в тягость обществу и, в конце концов, общество находит возможность сменить свою вершину. Это можно наблюдать на примере форм советского государства. Опираясь идеально на возможность рационального общественного устройства, такое государство, по сути, просто абсолютно отчуждает в пользу идеи общественный продукт. Но коль скоро видится явная неосуществимость этой идеи, общество ищет возможности распрощаться и с государством, и с его идеей. Но возможность использовать такую форму государства у общества остаются. Факт. Немаловажен и тот факт, что такое государство как бы навязывает обществу определённую форму производства. Не способ, а именно форму. Сегодняшний развал производства есть лишь издержки смены его формы. Трудиться мы обязаны и будем прежним капиталистическим способом (каким, кстати, трудились и при социализме). Но с утратой абсолютного хозяина произведённого, то есть с утратой форм собственности, происходит смена форм производства. При новых формах современное государство обязано будет научиться не забирать продукт, а обходиться тем, что общество, надо добавить, сознательное общество, само отдаст на прогресс своей системе. Государство же, цепляющееся за сохранение форм силового отчуждения общественного труда, ретроградно по сути своей. Оно состоит, по всей видимости, из малообразованных недалёких политиков и чиновников, неспособных организоваться в прогрессивный механизм общественного управления…

…Почему-то помнится перестроечное вознесение во власть демократов «первой волны», а затем их трескучий развал, их правозащитническая шумиха, либеральное интеллигентничание, всем и всё обещающая фраза, пафос индивидуализма. И вдруг резкий облом всей этой шумихи. И последующий приход испытанных «товарищей» из старых, так сказать, рядов. Их настырность и упёртость в «позициях», их ратование за святое общее, боль за Отечество, их привычное – тащим всё в общий котёл и будем справедливо… делить. Кто не согласен, научим. Кто не может, поможем. И вокруг сразу затихает шумиха. Вот это наше! Кровное!.. При демократах шум-гам, пыль коромыслом от ковров советской идеологии. И тепла в домах нет, и чиновников уймища, и растратчики, и ворюги одолели, и всем всё дозволено. Одним словом, распустился народ, сладу с ним никакого нет. А приходят «товарищи», и… затихаем все. Как будто в домах теплее стало и чиновников поубавилось? Или безработица меньше?.. Вот прокуроров прибавилось, правда. И многим сразу расхотелось многого… Что это? Пришёл так нужный и желанный порядок? Нет! Просто сам себя народ испугался. Ишь на свободу чужую засмотрелся, на богатство общее позарился. Да растащили уж всё богатство-то… Не велика беда. Опять наработаем, авось это уж не утащат. Ну, а то наработанное, как же, жалко?.. А и хрен с ним! Не шибко-то и обеднели. Подумаешь, два поколения угрохали в то богатство. Народу на Руси ещё много, поработаем уж для общего блага, коли доля такая. Ну, дубинушка, взялись!.. Эх, родимая, сама пойдёт!..

…Как-то встретился на улице с самоуверенным молодым человеком, взявшим на себя смелость проповедовать Евангелие так запросто с листа тут же с раскрытой книги на свежем воздухе. Столько зауми, столько апломба, назидательности, но ни йоты сомнения в своём начётничестве. Подумалось грешно: неужели даже такое малое приобщение к чтению вслух библейских истин даёт молодому невеже основание поучать и назидать. Я был старше встретившегося «учителя веры» … раза в три и понимал, что если в нём пытливость не иссякнет, то время и жизнь поубавят в нём гордыню и дадут больше учтивости. А про себя подумал: «– Вот видишь, сколько знания даёт лишь одна книга из канонов, а ведь есть ещё апокрифы, есть немало другой умной литературы, есть множество знаний и кроме книжных, и всё это человек постигает и создаёт из одной великой книги, которая вот тут вокруг всегда рядом и всегда доступна. Имя этой книги – жизнь…»

Комментариев:

Вверх

Вверх