| |
I
* * *
То холм, то речка-незнакомка,
То друг, то враг, то свет, то тьма...
И каждый день бездарно скомкан,
Поскольку горе – от ума.
По городам и дальним весям
Я прохожу в туманной взвеси.
Ищу ответы и приют.
Но каждый встречный пьян и весел.
И все поют, и этим бесят!
А от счастливых, хриплых песен
В душе промозглый неуют.
Они, болтливые от хмеля,
Твердят, что жизнь ко мне мила.
На печку взгромоздясь, Емеля
Буксует посреди села.
Иван-дурак с серьёзным видом
Мне говорит, что жизнь – игра,
А все ошибки да обиды
Принять и отпустить пора.
Устав от мнений и советов,
Где друг мне – враг и свет мне – тьма,
Я через тьму иду по свету:
Ни просветленья, ни ума.
КОВИДНЫЕ ЗАМЕТКИ
Зелёные лёгкие тополя тронула ржа.
Ещё две недели, и холод поселится в кроне.
Кому-то придётся у пропасти мир удержать
От страшного вируса в сдвинутой набок короне.
Кому-то придётся остаться назло чудесам,
Случавшимся прежде нередко, да только не с ними.
А руки в перчатках скользнут по седым волосам
И липкую маску, посмертную, горькую снимут.
Безумное время, и дышит в затылок зима,
И «красная зона» вдруг стала предбанником рая.
Но голые вётлы объяла крылатая тьма,
И нечем дышать от густого вороньего грая.
Кому-то придётся остаться в ковидном краю,
Где кашляет небо последней грозой на прощанье.
Там кто-нибудь есть, или что-нибудь в вашем раю?
Бескрылым бескрылые лихо дают обещанья.
Качается тополь...
* * *
Мы с тобой, как звёзды, не долетели
И сгорели где-то в житейской мгле.
Засыпает город под свист метели.
Засыпает снег мой нетвёрдый след.
А в кармане мёрзнет билет на поезд.
За плечом рюкзак, впереди – страна,
Где стоят деревни в снегу по пояс –
Кукольные домики в два окна.
В них иные беды, иные страсти,
От других проблем на душе сквозняк.
Холодно в вагоне: металл и пластик,
Да повсюду лязганье и возня.
Звёзды и вагоны… Себя итожа,
Что-нибудь, пожалуй, пойму в пути.
Мы не долетели. И всё же. Всё же!
Верь, рождённый ползать ещё...
* * *
Конец пути. Я из вагона вышел,
От утреннего холода дрожа,
И различил, как хриплый голос свыше
Вещает о провозе багажа.
О жизни ли, о смерти ли, о сущем
Твердит он, выкликая поезда?
А над бытийным хаосом гнетущим,
В многоголосой сумеречной гуще
Горит фонарь – библейская звезда.
Шныряют по перрону то и дело
Безумцы, фарисеи, торгаши,
И холодок пронизывает тело
До крохотного зёрнышка души.
Базар-вокзал, галдящая агора
Затягивает в дикий кровоток.
Я вырвусь из толпы. Я выйду в город.
Так сквозь асфальт с надеждой и укором
К счастливой жизни тянется росток.
* * *
Мир за дверью подъезда угрюм и жесток.
А с какой стороны её? С этой ли, с той ли?
Из расколотой лампочки вытек желток,
Нерождённый цыплёнок, вольфрамовый бройлер.
Свет погас, но мерцает в полночном чаду
Даже тьма, напитавшись неясного чуда.
И пока мы с тобой осязаем тщету,
Умирающий свет верен жизни и чуток.
Пусть соседи (в них чувства прекрасного – чуть)
Этот свет по привычке на завтрак зажарят,
Я поставлю стремянку и лампу вкручу –
Звёздным газом аргоном наполненный шарик.
Соберу все скорлупки стеклянные, пусть
Тёплым светом наш шумный подъезд насладится.
Застучит в проводах электрический пульс.
«Выкл. – Вкл.» Просыпайся, Жар-Птица!
* * *
Колючим снегом сыплет высота.
Осенняя шуга на Иртыше…
Есть что-то от дворового кота
В замызганном соседе-алкаше.
Кот знает толк в охоте на мышей,
Но чуть мороз – скорей спешит домой.
Ценою обмороженных ушей
Он помнит, что случается зимой.
Он видит первый снег не в первый раз,
Ведь часто гнали из подвалов вон.
Он ночевал на трубах теплотрасс,
Просительно мяукал в домофон.
Толкался там, где водку продают,
С баулами сновал по городам,
Но вот теперь нашёл себе приют
В соседнем доме у одной мадам.
Зима ещё не научилась петь
На северном метельном языке,
А он уже устал её терпеть
И занимает очередь в ларьке.
* * *
От зимнего безволья до весны
Так долог путь — от семечка к побегу.
Но сквозь подушку прорастают сны
О том, что мы готовимся к побегу
Туда, где снег уходит сквозь бетон
В сухие поры городских окраин,
Где каждый разогнавшийся фотон
Вколачивает в нас частичку рая.
Где змеи рек шипят из-подо льда,
А после вовсе сбрасывают кожу,
Где никогда — ты слышишь! — никогда
Февральский ветер нас достать не сможет.
Пока в предсердье мается душа,
Разменянная на житейский опыт,
Сквозь морок сна уже гудит в ушах
Предчувствие грядущего потопа.
ИЗ АЛТАЙСКИХ ЗАМЕТОК
«Алтай – это дно древнего моря...»
Из рассказа экскурсовода
Былое море нынче на мели.
Шустрит Катунь, земной пролом врачуя,
Да тянется извилистая Чуя.
Всё прочее столетия смели.
Мой разум у Алтая на виду,
Как тот голыш в извилистой стремнине.
По дну былого моря я пройду.
Пусть на губах останется отныне
Песчаный привкус штормовой волны,
Былого моря, чьи следы хочу я
Увидеть.
Но вокруг лишь валуны,
Седые горы. И Катунь. И Чуя.
Не потому ли плещутся стихи,
В блокнотик занесённые украдкой,
Что дышат в спину призраки стихий,
Природой поглощённых без остатка?
* * *
Темноглазые, шустрые жительницы Алтая
Продают барахло, привезённое из Китая,
Безделушки из камня, магниты, орехи, травы,
Кружки, ложки, футболки, ножи, приправы,
Сотню видов настоек из пантов самца марала,
А ещё: «Этот чай моя бабушка собирала».
И на птичьем наречьи легко меж собой болтая,
Вдруг кричат через площадь: «Купите дары Алтая!».
Темноглазые девушки пахнут цветами, мёдом.
Их язык словно бритва, их глаз хорошо намётан.
Покупателей могут легко прочитать по лицам:
Вот проходит типичная жительница столицы,
Семенят иностранцы – смешливых туристов стайка,
Бородатые хипстеры в рваных линялых майках…
«Медовуху попробуйте. Триста рублей за литр».
Не успеешь ответить, а рюмка уже налита.
У алтайских принцесс звонко мелочь гремит в карманах,
Есть в запасе легенды про мудрых седых шаманов.
«Прикупи оберег». Или лучше красивый камень,
Что зализан до блеска далёкими ледниками.
Целлофаном накрыли товар, умотавшись за день.
А в маршрутке поёт об Алтае Добрыня Сатин.
Темноглазые девушки молча поедут в город.
Завтра снова туристы, привычные, словно горы.
* * *
Разорённый курган ловит небо распахнутым ртом.
От беззвучного крика в степи высыхает трава.
Скот обходит такие места беспокойным гуртом,
И боится народ заглянуть в потемневший провал.
Говорят, там легко растерять все остатки ума,
Говорят, там легко обрести седину в волосах.
Из беззубого рта вырывается сизый туман,
Да ночами маячат огни и звучат голоса.
Местный скажет с прищуром, мол, всё это – бабье враньё,
Но туристов вести не решится – причина ясна:
Над разверстым курганом в безумстве кружит вороньё,
Словно мечутся души, лишившись покоя и сна.
Всё с собой у «туристов»: детектор, лопаты, кирка
И заветная карта, что точно сулит барыши.
Суеверный старик из глубин пропитого мирка
Непонятен, как мысль о возможном бессмертье души.
Но они пропадут без следа, лишь успев рассмотреть:
Наконечники стрел, ржавый нож и фигурку божка,
Ведь курган затаился, и будто стал ниже на треть…
Словно хищная кошка за миг до прыжка.
* * *
Ливни зарядили на Купалу,
Град посыпал (холоден, но слаб),
Словно с неба семечко упало,
Чтоб из бури осень проросла.
Только – зря! Июлем пахнет воздух,
Жаркий сумрак дышит синевой,
И дрожат невидимые звёзды
Над хмельной от счастья головой.
Я стою, дождю подставив руки
(Так немеет нищий на пиру)
И с лохматых туч, со всей округи
Спелый град как жимолость беру.
Наплевать, к кому попал в опалу,
Кто обиды копит, жаждет зла.
Мне достался ливень на Купалу –
Он отмоет душу добела.
То войной терзаемый, то властью,
Дикий мир, светлей и чище стань!..
Жадно наполняется ненастьем
Водостока ржавая гортань.
СНЫ О ЧАЙКЕ
Моя судьба самоповтором бредит.
Туман, туман, а где-то далеко
Уходит белый парус в молоко.
И плеск волны, и пустота на рейде.
Чего-то ждёт душа, едва дыша,
То зябко ёжась, то от счастья млея.
Я вижу, как, в испуге, с голыша
Взлетает чайка. И туман мелеет.
Но всё начнётся заново, когда
Сквозь белизну мне станет парус виден,
И небо видно, и видна вода.
Так почему я на тебя в обиде,
Судьба моя, идущая опять
След в след себе, замкнувши круг, в котором
Я мучаюсь пустым самоповтором
И не могу ни в сторону, ни вспять?
Вернётся чайка, заберётся на
Ближайший камень. Парус затрепещет.
Но вновь придёт тумана пелена
И спрячет до поры мечты и вещи,
И море, и небесный окоём.
Опять стою в дурманящей печали.
Опять пытаюсь думать о своём.
Опять в конце всё точно, как в начале.
Хоть поводок решения упруг,
Но нет пути, лишь замыкаю круг.
И эта надоевшая строка,
Туман и море, камень и рука,
Хватающая камень. «Получай-ка,
Тупая птица!» И туман, и чайка,
Летящая в туман, от камня прочь.
Не говори, что и туман, и птица
Не повторятся, жизнь не повторится,
Не предрекай иного, не пророчь.
Я так хочу остаться в этом месте.
В тоскливой дрёме, с морем в унисон
Дышать и чайку ждать, как ждут известий.
И думать, смерть ли это, или сон?
Мне белой птицы не дано коснуться,
А камень раз за разом отстаёт.
И я хочу, но так боюсь проснуться
И не увидеть в комнате её.
НА БЕРЕГУ
Течёт река. Течёт себе река.
Безудержная, серая, густая,
Привычная для глаз сибиряка,
Влекомая на север из Китая,
Извилистая, полная тревог.
Пологий берег – слева, ломкий – справа.
То высится намытый островок,
То пятачок паромной переправы.
Печаль-река, рассеянный туман
И поплавок потрёпанного буя.
Когда пустые мысли разгребу я?
Когда прорвусь сквозь сумерки ума?
До нас – века и после нас – века.
А мы меж них застряли: либо-либо.
С бессилием худого червяка
Покорно ждём, когда проглотит рыба.
Как будто жизнь лишь тем и дорога,
Как будто всё случилось, чтоб сегодня
Увидеть, как заклятого врага
Бог в кирзачах легко за жабры поднял.
* * *
Люди в поле облако поймали,
Посадили в каменный подвал.
В этом мрачном каменном подвале
Свет дневной от веку не бывал.
Люди, возомнив себя богами,
Захмелев от винного тепла,
Облако пинали сапогами –
Дождевая сукровица шла.
А когда оно в обиде жгучей
Закрутило чёрный ураган,
Крикнули: «Мы вырастили тучу
На беду соседям и врагам!»
Но дома из камня и металла
Туча разметала в тот же час.
Била градом, молнии метала,
Над судьбой людскою хохоча.
Где она скитается веками,
Ищет утешенье и приют?
Не живётся туче с облаками.
Люди тут же зонтик достают.
Вот и я смотрю на небо косо,
Словно гложет общая вина.
На груди могучего утёса
В поздний час расплачется она.
|
II
ИЗ ЗАМЕТОК НА ПОЛЯХ
Поэту непросто, ведь странная эта стезя
Хоть мучит, но учит: в стихах пресмыкаться нельзя,
В угоду кому-то смягчаться, менять падежи.
Искусство поэзии - душу очистить от лжи.
* * *
И горела степь. И свистел металл.
И над грозной сечей орлан взлетал.
И, расправив крылья, кружил-кружил.
Только так и мог. Только тем и жил.
И в полночный хлад, и в полдневный зной,
И в сезон дождей, и в буранный шквал,
Сшив цензурой губы, войну войной
Ни живой, ни мёртвый не называл.
И звеня кольчугой – звено к звену –
Защитив кевларом гортань и пах,
Уходили отроки на войну,
В край, который болью насквозь пропах.
Билось эхо. Гром грозовал вдали.
Истончалась вечность, что им дана.
И дрожали сонные ковыли.
И была война.
* * *
Словно в поле колосок к колоску,
У ребёнка волосок к волоску –
Белобрысый сорванец.
Всё целует его в темечко мать
И не хочет до поры понимать –
Скоро детству конец.
Глядь – а время, словно серый волчок,
Норовит его схватить за бочок.
Не ложись на краю!
Может, пуля где-то ждёт, может меч.
Не уйти, не отступить, не сберечь.
Баю-баюшки-баю.
Баю-баю… Сын смотрит сны и растёт.
Сны, где он в горчащий пепел растёрт,
Долг свой выполнив дотла.
Там во сне он – русый русский солдат.
Что за битва, сквозь огонь не видать.
Голова его бела…
Там, во сне, солдат пропал без следа.
С той поры он и земля, и вода,
Да за печкою сверчок.
Он и пламень, он и дождь, коли так.
Он – гудящие в ночи провода,
Бьющий в поле родничок.
ЭКСПРОМТ
Парень возвращался с войны
И не мог уснуть весь вагон.
Снились парню жуткие сны,
Прилетали с фронта вдогон.
Он кричал в ночи, у окна
И в атаку яростно шёл.
А ему шептала жена:
«Тише-тише, всё хорошо…».
Поезд до Кузбасса пустел.
Станции: Барабинск, Юрга...
Вышел, сдав стакан и постель,
Парень, одолевший врага.
На плечо закинув баул,
Обретя непрочный покой,
Приобнял парнишка жену
Занемевшей в гипсе рукой.
И пошли, обнявшись, во тьму,
Чашу боли вместе испив.
И летел упрёк вслед ему:
«Хоть теперь спокойно поспим».
23-24.08.2025 г.
Поезд Омск-Новокузнецк
* * *
Детское время. И мне ещё спать не велено.
Завтра поеду с друзьями гонять на велике.
Наш телевизор – гремучий сундук кошмаров:
Взрывы, убийства, Басаев, Хаттаб, Умаров.
Детство моё: двор и дача, рогатка, «Сега»,
Лодка подводная с холодом по отсекам,
Ельцин на танке (такой себе броневик),
Гуманитарка, заношенный пуховик…
Учит тупое безвременье быть упорней.
…Синяя кепка с магическим «California»,
Первые чувства, истории у костра.
Осень. Простуда. Сварливая медсестра.
Всё перемешано. Радости и печали.
Мы это раньше, казалось, не замечали.
Помню: носки, огрубевшие от заплаток,
Хлеб, что отец на заводе брал под зарплату,
Местных дворняжек, потерянный мамин зонтик.
Страшное что-то маячит на горизонте.
Из девяностых мы выросли вроде. Вроде.
Но нагоняет нас эхо на повороте,
Пыжится, скалится, лезет из подворотен
Злое безвременье. Только теперь мы сами
Взрослые люди с осипшими голосами.
Скоро вернётся с белёсыми волосами
Парень-ровесник с пустыми, как ночь, глазами.
Будет друзей поминать и кричать ночами,
Об инвалидности спорить всю жизнь с врачами.
Сколько их: лучше меня, веселей, упрямей
Сгинет на дикой окраине, в чёрной яме?..
Может, и мне уготован свинцовый пропуск –
Дремлет в промасленном цинке мой «Magnum opus»?
Детское время... Стук швейной машинки «Зингер»,
Мамой пришитые варежки на резинке,
Сырость за шкафом, пугающий мрак в прихожей.
Страшно спиной повернуться? Мне тоже. Тоже.
Ночью гляжу в потолок, сквозь него и выше.
Есть ещё время. Живём, вспоминаем, дышим.
* * *
Мне испуганный ветер свистел: не пытайся, не смей…
Мне курлыкали голуби: дурень, стихия не та…
Я, конечно, бумажный, но, всё-таки – все-таки! – змей.
Отправляюсь в полёт, а внизу – беготня, суета.
Всё земное становится мелким с шестого витка.
Захлебнувшись свободой, судьба восхищённо-слепа.
Не хватает размотанной лески, длины поводка!
Кто-то дёргает вниз. И я падаю. Падаю. Па…
Безымянный творец, смастеривший меня, не кривись.
Я игрушка на нитке, покорная тёплым рукам.
Если склеишь мои переломы, вдохнёшь в меня жизнь,
Всё равно я порву поводок и сбегу к облакам.
* * *
Над дверью в Рай табличка «От себя»,
Но мы всё тянем-тянем-тянем-тянем...
А в очереди топчутся, сопят
Недобрые на вид самаритяне.
Но только нам, упрямым, нипочём!
Всё дёргаем за ручку что есть мочи.
А, может, открывается ключом?
Я угадал? Хотя бы «горячо»?
Да мы тут можем простоять до ночи.
Упрямство, возведённое в инстинкт
Нам не даёт сойти на полдороги.
Охрана из небесных палестин
Выводит нас, скандальных и убогих.
На изгородь, увитую плющом,
Облокотясь, ругаем бюрократов.
Но ключнику сочувствуем как брату.
Передохнём, попробуем ещё.
* * *
Так жизнь встаёт меж августом и мной.
Светает в восемь и темнеет в восемь.
Исполненная мудрости земной,
Приходит осень. Остаётся осень.
Нельзя назад. Танцует дождь в саду,
И яблоко срывается без звука,
Но сквозь туман, озябнув, я пройду,
Поймав его в протянутую руку.
Приходит осень. Остаётся там,
Где раньше лето плакало и пело.
Пройдя по увядающим цветам,
Хрустит плодом познанья переспелым.
Нельзя назад – дождь мечется в ночи,
Срывая все намеченные планы.
Так хорошо. Так трепетно. Так странно.
А воздух пахнет прелью и горчит.
* * *
Над улицей, понурой и неброской,
Пятиэтажной, вписанной в сюжет,
Завис герой романа с папироской
На пятом, на последнем этаже.
Хоть у романа чёткая структура,
Он вышел между строк на перекур.
Глядит, как на балконе арматура
Торчит из-под бетона и текстур.
А в комнате молчит жена, поскольку
Ей реплики не вложены в уста,
Ведь автор вышел покурить, да только
Забыл о ней. И вот она – пуста.
Окно скрипит, облазит краска с рамы
И обнажает грязную труху.
А в том романе – истины ни грамма!
Стоит герой, не прикрывая срама,
Как автор жизнью выше, наверху.
Пусть холодит бетон босые ноги
И горечь прожигает до кишок,
Герой вдруг отчеканит в монологе:
«С чего ты взял, что пишешь хорошо?»
* * *
Когда меня поднимут и возвысят,
И сквозь туман бесстрастно увлекут
Холодные заоблачные выси,
Дав робкий шанс простому кулику –
Не наделён талантами пилота,
Расправлю крылья и уйду в пике,
Чтоб вновь и вновь любимое болото
Расхваливать на птичьем языке.
И что взлетал – забудется под вечер,
Чужие дали, чуждые юга.
И не в меня уйдёт заряд картечи,
А в облака.
* * *
Где ты теперь, сверчок?..
Музыка из сеней.
Жил себе дурачок,
Свыкшись, сроднившись с ней.
Дом на семи ветрах,
В каждом окне - заря.
В сердце пиликал страх,
Будто всё в жизни зря.
В дом проходил бочком
(перекосило дверь).
Жил, как водил смычком -
«Верь», а потом «Не верь».
Но к потолку рука
Вспархивала в ночи.
Ты его, дурака,
Музыке научил?
Скудной земли клочок,
Близкого неба медь.
Кто ты теперь, сверчок?
Где ты теперь, ответь?
ДОРОЖНЫЙ ЭКСПРОМТ
Соберу рюкзак, уеду в осень
(Отдыхай от Омска и пиши!).
На шестой платформе ровно в восемь
Ждёт меня «Икарус» в Усть-Ишим.
Перебрав культуры и наречья,
Надышавшись гарью городов,
Я сойду... конечно, в Большеречье.
Ко всему хорошему готов.
К тёплому общению с родными,
К мятной ностальгии детских лет.
И к стихам Макарова, чьё имя
Ходит с каждым местным по земле.
25.10.2025, Омск
ПЕРВЫЙ СНЕГ
Здравствуй, снег. Идём со мной по городу
Засыпать дороги и дворы!
Знаю, снег, что век у бури короток,
Оттого так яростен порыв.
Есть где разгуляться вихрю снежному,
Первому глашатаю зимы.
Он шумит с мальчишеской поспешностью,
Обретя звучание и смысл.
Споро землю влажную и сирую
Укрывает полотном зимы.
Скоро в небе чудо запульсирует
Вифлеемской звёздочкой из тьмы.
|
