01.05.26

ЖИЗНЬ ПО ЛИТЕРАТУРНЫМ ПРОИЗВЕДЕНИЯМ

Так случилось, что я недавно перечитал одновременно роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?» и повесть Ф.  М. Достоевского «Записки из подполья». И у меня создалось впечатление, что в советский период воспринимал многое по Чернышевскому, а после перестройки обнаружил образы Достоевского.

Не рисую обширных картин первого и второго периода в истории нашей страны, просто делюсь личными впечатлениями второй половины ХХ и начала XXI века.

Н. Г. Чернышевский в статье «Антропологический принцип в философии» отождествил Разум и Добро. Он утверждал: «Расчетливы только добрые поступки; рассудителен тот, кто добр, и ровно настолько, насколько добр». Думаю, что отождествление разума и добра произошло от того, что Николай Гаврилович, с детских лет воспитанный православной церковью, так и не смог разумом «века просвещения», где буйствовал Вольтер, яростный противник церкви, вытеснить из своего сознания светлый образ Христа, о котором автор «Что делать?» написал такие проникновенные слова:

«И жаль, весьма жаль, мне было бы расстаться с Иисусом Христом, который так благ, так мил душе своею личностью, благой и любящий человечество, и так вливает в душу мир, когда подумаю о Нем».

В советском обществе мне не раз приходилось сталкиваться с убеждением, что нормальный человек должен поступать по-доброму. Как бы во всех людях имеется похожий разум, который надо пробудить, если человек стал поступать не по принятым правилам. Скажем, кто-то пьет. Надо доверить его перевоспитание трудовому коллективу. Уголовник совершает преступление, но его не просто наказывают за совершенный антиобщественный поступок, а создают условия, чтобы «сделать из него человека».

Слово «человек» звучало не столько «гордо», сколько взывало к доброте: обращение «поступай по-человечески» значило очень многое.

Да и в «кодексе строителя коммунизма» записали, что человек человеку – друг, товарищ и брат.

И в случаях, в которых можно было видеть отступление от этого правила, оказывалось все не так однозначно.

После окончания школы я «слесарил» на шахте «Октябрьская» в Донецке.  Меня избрали комсоргом, и я случайно оказался свидетелем разговора между парторгом шахты и представителем обкома партии. Последний спросил парторга:

- Сколько тонн угля вы обещали дать сверх плана в социалистическом соревновании?

Парторг назвал цифру.

- Надо больше, запишите столько-то и столько-то.

Тут он обратил внимание на меня:

- А это надежный товарищ?

Парторг успокоил приезжего.

В социалистическом обществе социалистическое соревнование имело целью «мягко» поднять производительность труда. Надо же было обеспечить бесплатную медицину, бесплатное образование, отдых, обеспечить жильем, крепить обороноспособность страны.

Однако меня тогда этот разговор в парткоме смутил: по моим тогдашним идеалистическим представлениям, необходимо было, по моему мнению, спросить совета специалистов, поговорить с коллективом, а не так сразу писать цифры! Победила вера в разумность руководства, которое представлял парторг шахты. Хороший человек. Свой, работал в забое. Он знает больше меня, поэтому и соглашается.

Началась перестройка. В почтовом отделении человек лет тридцати, как я понял, рабочий вступил со мной в разговор и с грустью стал сетовать на то, что на предприятии, на котором он работает, не стало социалистического соревнования. «Как было интересно, - между прочим заявил он, - победить! Тебе премию давали, портрет на доске почета вешали!»

Ему соцсоревнование запомнилось как проявление заботы государства о трудовом человеке.

Приступая к разговору о нашем перестроенном обществе, опять повторяю, что не делаю никаких обобщений. Вижу в нем немало положительного. Наш быт стал разнообразнее. Исчезли многие стеснительные ограничения. Появились новые возможности для самореализации. К сожалению, в первую очередь самореализовались существа из подполья, которым, по словам Ф. М. Достоевского, надо «одного только самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы она ни привела». Они выползли на белый свет, и как их много! Их разновидность под названием «мошенники», - настоящие террористы, радикально изменили нашу жизнь, отчуждая нас друг от друга. Мы защищаемся от них металлическими дверями в городах, и очень высокими металлическими заборами на дачах. Телефонная связь теперь – как минное поле. Надо быть все время начеку. Одно неосторожное слово – и можно лишиться денег и квартиры!

Мы для них – не друзья, не товарищи, не братья, а «лохи», которые существуют только для того, чтобы их обманывали и обирали. Взращивается недоверие друг к другу и у нормальных людей, и может случиться так, что того, кто задумал поступать по-хорошему, просто не поймут.

Есть вроде бы люди не из подполья» и посты высокие занимают, откуда лучше видно, но, мне кажется, не задумываются о последствиях своих «хотений» и действий. Я живу рядом с Битцевским лесопарком и наблюдаю, как со всех сторон в ранее заповедную зону вгрызаются высотные здания, асфальт и прочие прелести городской цивилизации, сокращая объем «легких Москвы». Битцевский парк задыхается, а с ним труднее дышит Москва. И кадки с растениями в центре столицы вряд ли заменят природный заповедник.

АЛЕКСАНДР КРОТОВ

Можно сказать, что у Александра Кротова (1.05.1945—25.10.1999) образцовая для советского писателя биография. Работал на заводе, служил в рядах Советской Армии, окончил Литературный институт им. А. М. Горького, приобрел опыт в газете «Комсомольская правда». Как писатель сразу заявил о себе, став лауреатом Всесоюзного литературного конкурса имени Максима Горького на лучшую книгу молодого автора.

Теперь немного неофициальных сведений.  Жил в пяти минутах ходьбы от Боровицкой башни Кремля и библиотеки имени В. И. Ленина в бывшем доходном доме, который до 1917 года, как говорил мне Александр, принадлежал Михалковым. Румянцевский зал библиотеки видел постоянно мальчика Сашу Кротова, который усидчиво осваивал богатства русской и мировой литературы. Знакомство с последней у него было так велико, что преподаватель Литинститута отмечал в манере письма студента Александра Кротова влияние западных авторов.

;И тем не менее, вместе с популярным русским писателем Анатолием Ивановым Александр Кротов возглавил в период перестройки журнал русской оппозиции «Молодую гвардию».

Уже при первом знакомстве я обратил внимание на его, скажем так, мужественный вид. Коренастый, с неторопливыми, будто выверенными движениями, с уверенным взглядом, невозмутимо выслушивал собеседника и быстро находил решения. Позже узнал, что Александр служил в войсках, которые явились предшественниками спецназа.

Думаю, не преувеличу, если скажу, что быть во главе органа русской оппозиции тогда требовало качеств, не уступающим в определенном смысле характеристикам спецназовца.

Шла публичная и устная дискредитация русского народа, и она оказывала свое влияние. Не хочу называть фамилию писателя, с которым приятельствовал до перестройки. Когда пошли волны антирусской пропаганды, у меня с ним произошла стычка. Я сказал ему, что печатаюсь в «Московском литераторе». «Но Дорошенко - фашист! – выпалил этот писатель. «Это Дорошенко-то – фашист! – возмутился я, - тогда ты слизняк!»

Наш общий приятель рассказывал мне, что сравнение со слизняком так задело моего собеседника, что он написал какой-то текст, где разоблачал меня как «пособника фашизма» и побежал в какой-то печатный орган.

На вокзале, отправляясь в родной Донецк, начал листать в книжном киоске детектив. Оказалось, что авторша его работает в том же здании, где находится редакция журнала «Молодая гвардия». В обращении к читателю она поторопилась сообщить, что по этому адресу имеются «фашисты».

Это воспоминание к тому, чтобы показать, в какой обстановке боролась русская оппозиция.

Несмотря на психологическое давление недоброжелателей и противников, Александр Кротов оставался внешне спокоен, последователен в своих действиях. Одевался всегда со вкусом и был артистичен. И только в его произведениях прорывалось, каких огромных физических и нравственных усилий ему стоило выдерживать натиск.

Привожу цитаты из его романа «Неведомая Россия», написанного им за полтора года до смерти. В герое произведения Зарубине он высветил свои состояния.

«Весь он собрался в пружину».

«Последние три года он ходил по лезвию ножа и привык свои чувства держать в узде. Тогда и понял, как зависим и уязвим человек через свои чувства.

Убить их так в себе не смог, зато научился внимательно и как бы со стороны прислушиваться к ним, оценивать их и контролировать себя, постоянно взвешивая их словно на чудодейственных, сверхчувствительных весах.

Чувство самосохранения говорило о том, что любая нервная буря (а бурю и рождали чувства) угрожала в первую очередь его жизни, и с этим приходилось считаться»

Александр Кротов сумел прорвать блокаду журнала «Молодая гвардия». Его выдвинули кандидатом на выборах в Государственную Думу. Он принял участие в Международном съезде писателей в Белграде, где получил приглашение в Англию и Италию. По возвращении домой скоропостижно скончался 25 октября 1999 года, не дожив до 55 лет и немного до Третьего Тысячелетия по Р. Х.

В некрологе, написанном сотрудниками журнала, в частности, говорилось: «Александр Кротов был настоящий русский человек во всем многообразии его способностей».

Свою жизненную позицию Александр Кротов четко определил в стихотворении «О, Родина моя!»:

О, Родина моя! Твоя тоска и боль
Мне слышится не в крике журавлином,
А в эхе хриплом и унылом,
Когда поют и смотрят на огонь.

Костер дымит и стелется все ниже.
Такому пламени не прыгнуть в небеса.
Шипит, стреляет дерево, и лижет
Огонь униженно потухшие глаза.

Я оскорблен на Родине моей!
Я вижу, как из мертвых душ растет короста.
И им не нужен певчий соловей,
А только мрак унылого погоста.

Им жить нельзя! Им только бы болеть!
Я ненавижу упырей и сновиденья!
Я презираю слабость и сомненье,
Когда во имя жизни надо умереть.

О, Родина моя! Твоя любовь, как пламя!
И слабый гибнет в ней, сгорая на ветру.
Но сильному она – как стяг святой, как Знамя,
Что никогда не отдают врагу!

Что это не риторика, доказал своей жизнью.

Комментариев:

Вверх

Вверх