Рыжий Кант

Старый Кант жил на краю рабочего посёлка. Он ходил в закостеневшей от грязи ещё советской дублёнке с чужого плеча и высоких утеплённых калошах. Волосики на голове у Канта были белёсые и редкие, а бородка рыжей. Кто его помнил молодым, сказывали, что он весь тогда огнём горел. А к старости уже дотлевал. Ногами по дороге шаркал, улыбался всякому, что человеку, что собаке, что курице. И глаза…. Взгляд всё время куда-то вдаль направлен, будто и не при нём. Чудной старик, философствующий, одно слово – рыжий. Вместо «здрасте» у него всякий раз при встрече:

– А если сегодня война?

– Ну и что? Воевать пойдём, не впервой.

– А если с братьями выйдет? Как брат против брата или отца к примеру? Или вот сосед против соседа? Нельзя же, против совести такое. Я вот не хочу.

– Отвали, Кант, гонишь пургу всякую. Кто у нас тут в посёлке воевать затеет.

– Так не у нас, а вообще. Вот и славяне, к примеру…

– Тьфу, тебя, к лешему. Каркаешь почём зря. Надоел уже, иди с курями философию разводи, они послушают.

Вечером Кант беззубо улыбался соседям:

– Войны не вышло, пронесло. Можно будет ещё одну ночь на звёзды смотреть и совесть свою баюкать.

– Чтоб тебя самого пронесло с твоей дурацкой философией.

На завтра была война, а Кант ночью помер.

«Ахтунг! Ахтунг!»

«Ахтунг! Ахтунг! В небе Покрышкин!» – громко разносилось из репродукторов фашистского прифронтового аэродрома. «Ахтунг! Ахтунг! Немедленно возвращайтесь! В небе Покрышкин!» – звучало предупреждение лётчикам люфтваффе, находящимся в воздухе.

– Ганс, уходим обратно, пока живые!  – нервно кричал в рацию своему ведомому Отто.

«Ахтунг! Ахтунг! В небе птенцы Покрышкина!» – предупреждали громкоговорители приграничной западногерманской авиабазы.

– Вилли, сегодня выходной, не летаем, – хмурился сын Отто в сторону сына Ганса, вылезая из кабины пилота и тревожно всматриваясь в небо.

– Ахтунг! Ахтунг! Ганс, Покрышкина больше нет! Мы его победили! – широко улыбался другу старый Отто, глядя из окна экскурсионного автобуса на брошенные и разрушенные ангары прославленного покрышкинского авиаполка.

Есенин

Они шли зелёнкой. Она впереди, он на три шага сзади. Шли мягко, бесшумно. Ещё позавчера получили вводную.

– Присматривай за ним, он только во второй раз. Опыта нет совсем, из контрабасов. До этого лосем бегал, но по документам не тупил, – задержал её в дверях полковник.

– Хорошо, что не оленем. Ладно, присмотрю. Не впервой, – улыбнулась она.

Ей в последнее время везло, напарники чаще попадались опытные, было спокойно. И вот надо же...

– Без моего приказа ни одного лишнего движения, ни одного звука, ни одного слова. Шаг в шаг.  И жесты. При форс-мажоре  –  по обстановке.

– Знаю, не затупок давно.

– Ну-ну. Уходим ночью.

– Эх, до ночи-то ещё можно и погулять, соловьёв послушать, на закат полюбоваться, – он неумело попытался привлечь её к себе.

– Иди, вон, на берёзе потренируйся нежности, Есенин хренов, – ловким движением ушла она от объятий ухажера, ткнув его пальцем в гортань.

– Идиотка, я ж пошутил, – закашлявшись, прохрипел он, жадно заглатывая воздух.

Средний палец, резко вскинутый над её головой, завершил короткое свидание.

Под утро они спустились в долину. Каменистая река, протекавшая неподалёку, заглушила почти все звуки. Она первой сделала шаг на лесную поляну.

Метрах в семи стояли трое боевиков и о чём-то ожесточенно спорили. Им повезло – два бородатых горца выясняли отношения между собой, стоя в пол-оборота, наставив друг на друга автоматы. Третий, пытавшийся их успокоить, показывал вышедшим спину.

Он чуть не налетел на неё сзади. Не оборачиваясь, она указала ему жестом отступление, а сама бесшумно сползла в траву, и плотно прижалась к земле. Готовить оружие не было смысла, не успеть. Оставалось только ждать и молиться.

Надо бы посмотреть, что с напарником. Она медленно повернула голову, и безудержный хохот чуть не вырвался наружу. Он стоял за берёзой, полностью обхватив её руками и сжав ствол коленями. Чтобы как-то сдержать вырывающийся из неё смех, она впилась зубами в дёрн, и до основания забила свой рот сухой землёй смешанной с лесными травами.

Через несколько минут спор прекратился, и наступила тишина. Выждав, она подняла голову. Боевиков на поляне не было. Она ещё немного полежала в траве, и, уже не в силах больше сдерживаться, начала тихонько похрюкивать.

Напарник, с бледным лицом, продолжал обнимать дерево. Он сросся с ним, как любовники на одной из картинок «Камасутры».  Его ногти впились в кору так, что из под них сочилась кровь.

Она отодрала его пальцы от ствола, усадила на землю, достала иголку, и стала колоть ему руки, при этом, не переставая хрюкать.

– Изменил, – наконец-то с всхлипом вырвалось из неё, – с берёзой изменил,  Есенин.

Полковник встретил вернувшихся раньше срока спецназовцев тревожным взглядом.

– Что произошло, что помешало?

– Берёза, - улыбнувшись, ответила она.

Они тоже…

Телефон был настойчив. Старик открыл глаза, пошарил вокруг себя и выудил аппарат из-под подушки. На экране высвечивалось – «Сын».

– Алло, Я слушаю. Случилось чего, ночью звонишь? – недовольно пробурчал разбуженный.

– Батя! – донеслось торжественно издалека. – Я на СВО ухожу завтра. Вот, попрощаться

– На какое ещё СВО? – не понял сына старик.

– На Украину, нациков бить, как прадед когда-то.

– Вот новость, – тяжело задышал старик. – Так ты ж не должен туда. У тебя же три девки-школьницы. Повестку, что ль, перепутали?

– Не, бать, не перепутали. Я сам! Добровольно! – раздался гордый голос сына.

– Постой, постой, – заволновался старик. – Что значит – добровольно? А как же семья, Ленка как? Она ж из больниц не вылазит. Девчонки? Да и мне без твоей помощи уж не выдюжить, и сердце и давление. Кто за лекарством, если что? Какая в тебе там нужда, что, без тебя там никак, не справятся?

– Ну чего ты, бать, в натуре, – в голосе сына появились нотки недовольства. – Я так решил и баста. Дочки вырастут, спросят, где был в лихие годы, почему за правду не воевал, что им отвечать? Или внукам? Да и деньжат слупить возможность есть. Ленке на операцию да девчонкам на учёбу. Где ещё так заплатят, чтобы за три месяца, как за год?

– А убьют? Никому уже и не ответишь, зачем туда по доброй воле попёрся. Ленка твоя после такого долго не проживёт, дочки по рукам пойдут, от меня-то тоже какой прок. Тут и деньги твои не помогут.

– А чегой-то, убьют? Ничего не убьют. Это я их мочить еду! – самоуверенно прозвучало из приёмника.

– Они тоже так думают….

Ошибочка вышла

Она шла по посёлку и, улыбаясь каждому встречному, сообщала:

– Вот, в магазин опять бегу. Сказали, что мандарины завезли, купить надо. Мои мальчики должны к Новому году приехать, а как на празднике – и  без мандаринов, они их очень любят. Вы приходите к нам, ребята обрадуются.

Встречные вжимали головы в плечи, виновато отводили в сторону взгляд и скоро отвечали:

– Придём, Лида, обязательно придём.

Братьев Славку, Андрюшку и Генку накрыло в блиндаже прямым попаданием аккурат за три недели до новогоднего праздника. Матери страшную весть сообщил военком района – толстый майор Габиев

– Крепись, мать. Твои дети – герои, за Родину пали. К Новому году жди, привезут. Сообщим.

Да кто ж в такое поверит, чтоб вот так сразу всех троих? Она и не поверила.

Толстый майор Габиев, ещё осенью, выписывая братьям повестки, на секунду задумался, что может оставить младшего мамаше. Но надо было срочно рапортовать в область о выполнении плана, и военком, глотнув из бутылки коньяка, уверенно отштамповал документы.

– Авось не убьют.

 Лидия, промокнув платком слёзы, тихо всхлипнула.

– Так надо, дети. Смотрите там друг за дружкой. И возвращайтесь целыми. А я вам тут невест сыщу пока, чтобы внуки были.

– Вернёмся, ма, и женимся, и внуков тебе подарим, – обняли сыновья мать на прощание.

 Все ошиблись. И толстый майор Габиев, и братья-погодки, и Лидия, и даже телевизор, который бубнил голосом депутата:

– При проведении настоящей мобилизации кое-где вскрылись отдельные недостатки, над устранением которых мы сейчас и работаем. Ошибочки, так сказать.

Замечательный наш Тарас по фамилии Порошенко

Он жил с женой на четвёртом этаже хрущёвки с времён великой страны. Жил спокойно, особо не тужил, хоть та страна и поменялась уже как тридцать лет тому назад. Страна-то поменялась, а жизнь практически нет. Выросли дети, и квартира опустела. Но он не унывал. По праздникам комнаты наполнялись суетой и шумом – внуки любили деда и бабку. А дед и бабка любили друг друга. Всё было хорошо или почти хорошо. Пусть пенсия мала, зато спокойно. Ну, или почти спокойно. В ста километрах война, так не у них же, хоть и тревожно на сердце.

А потом война вдруг пришла к ним, да так быстро, что они и сообразить не успели. Дети вовремя уехали из города, а старики остались. Звали их с собой, но они сказали, куда нам ехать, мы тут переждём, может, мимо пройдёт, и за жильём присмотреть надо б.       

Мимо не прошло. Стреляли много и яростно по всему, что двигалось и не двигалось. А ещё бомбили. Город горел и рушился. Страшно жить стало, страшно и тяжело – ни света, ни тепла, ни воды, ни еды. В подвале ютились вместе с такими же соседями-горемыками. Иногда в редкое затишье к себе на этаж пробирались с опаской. Там у них кладовочка неприметная была, встроенная в стенку, а в ней остатки прошлогоднего урожая, да кое-какие крупы-консервы. Этим и выживали, с соседями делились.

И в этот раз поднялись. Он в кладовочку зашёл, и тут как бабахнуло. Когда очнулся, глаза от чего-то липкого протёр, да двери в коридор приоткрыл, то сильно удивился. Ни квартиры, ни подъезда, ни жены не было, куда не кинь взгляд – деревья, посеченные боевыми осколками, да дома разбитые. Кое-как  умудрился по свисающей арматуре вниз спуститься, там его знакомый пенсионер из другого дома и подобрал, к себе в подвал отвёл.

Скоро война ушла на север и настала другая жизнь. Он поначалу всё к своему дому ходил, жену искал, звал её, но всё без толку, она не откликалась. Потом его встретила добрая женщина, у которой война всех родных съела. Жила она в разбитом домишке в частном секторе, ему там тоже место нашлось. Вместе спокойнее стало, даже надёжнее, и он начал приходить в себя. Но боль у сердца не отпускала, царапалась.

Постепенно и город принялся оживать, чистился от руин и трупов, мин и искорёженного металла. В полуразрушенных домах появились новые рамы, а в магазинах продукты, заработал водопровод и дали свет. А для тех, кто остался на улице, строили новое жильё на пустырях, и смотреть на него было радостно. Приходи в собес и получай ключи от новой квартиры.

– Пойду я, Люся, может, комнатку какую выделят, всё ж там и вода, и свет, и тепло, вместе и въедем. У тебя-то удобства не скоро появятся, не перспективный для восстановления район. А там заживём хоть.

– Иди, Тарас, иди, твоя правда. Может, и поживём ещё по-людски.

Тарас и пошёл.

– Документы у вас есть? – спросили его из специального окошечка.

– Какие? – удивился он вопросу.

– Как, какие? Вы, чего, с Луны, что ли, упали? Бумаги на прежнюю квартиру. Ордер, там, приватизация, всё, что есть.

– Нет документов, сгорело всё.

– А паспорт с пропиской?

– И он сгорел, – виновато посмотрел на ухоженную дамочку в окошке седой старик.

– Может, родные, близкие что имеют в подтверждение?

– Нет никого. Дети уехали ещё до войны, жена сгинула.

– Дети куда выехали?

– Туда, – махнул старик в сторону запада.

– Понятно, – укоризненно посмотрела на него чиновница, – Но вы можете сделать запрос в центральный архив.

– Так он же там, – удивился Тарас совету и указал на север. – Кто ж мне что оттуда ответит. Да и война в той стороне, почта не работает.

– Тогда ничем помочь не можем.

– Но как же так, я же здешний, всю жизнь тут.

– Не знаем, не знаем, много вас сейчас таких, кто под шумок своё меркантильное счастье пытается урвать. Ну, хоть соседи-то есть, кто вас опознает и поручиться за вас сможет? – зевнула в окошко дамочка.

– Нет никого, тоже все вмерли. Бомба-то насквозь дом прошла, и подвал не спас, – безнадёжно развёл руками старик.

– Ладно, зовут вас как? Может интернет что покажет.

– Тарас Богданович.

– А фамилия?

– Порошенко.

– Как, как? – удивленно посмотрела на него чиновница.

– Порошенко, – тихо повторил старик.

– Ну, знаешь ли! – возмутилась работница собеса. – Ты чего к нам припёрся? Ты в Киев звони, они там тебе с такой фамилией особняк отстегнут, а у нас для тебя ничего нет.

– Да как вы можете? – схватился за грудь пенсионер.

– Можем, – зло зыркнула на старика чиновница. – Иди, дед, иди отсюда, не мешай нам работать. У нас, вон, очередь из честных фамилий. И не с твоей в ней милости ждать.

– А мне как теперь? Получается, война всё у меня забрала, – совсем сник старик, прислушиваясь к своему засбоившему сердцу.

– Как знаешь. Живи. Жизнь-то у тебя никто не отбирает.  Вот и радуйся ей сполна, замечательный наш Тарас по фамилии Порошенко.

Не герой

Дед Пётр завсегда баньку сам протапливал и первым пар принимал. А потом, уже за столом, ждал, когда вся его большая семья перемоется. И пока ждал, чекушечку приговаривал, закусывая домашними пельменями.

– Пётр Иваныч, – подсел как-то к нему правнук Пашка, – а расскажи хоть нам, как воевал-то на фронтах, как фашиста бил? Интересно же.

– А чего интересно-то? Ничего тут интересного нету. Воевал, и всё.

– Ну уж и нету? – недоверчиво покосился на прадеда внучек. – Всю войну прошёл – и нету?

– Не ерой я, Пашка, не ерой, – отмахнулся дед Пётр от пацана и замолчал.

 Всю войну Пётр шоферил. Сначала из Риги вывозил какие-то документы, потом доставлял подкрепление на передовую, назад – раненых. В блокаду полуторку по озеру туда-обратно гонял. В Ленинград всё больше муку с медикаментами, а оттуда – детишек полуобморочных да женщин-дистрофичек. Тонул пару раз да замерзал на ветру без счёта, но Бог миловал. Потом до Варшавы доехал, всё со снарядами да патронами. А там и осколочное получил в лёгкое, ну и домой подчистую. Что тут особенного?

– Ну как же – не герой? – не отставал Пашка. – Вон, у тебя и медали есть. А их же не за просто так давали.

– Давали и давали, – нахмурился ветеран. – Всем давали, на то и война. А я не ерой, всё время за баранкой.

– И чего? И не стрелял, что ли? Скажи ещё, что и ни одного нацика не замочил.

– А когда стрелять, если то за баранкой, то под капотом? Руки-то заняты, да и мысли про другое: как бы доехать до места и чтоб живые все были, и машина цела. Моё-то оружие – руль, его крепко держать назначено, а с ружьём-то да пистолетом другие бегали. Я им снаряды, да патроны с гранатами возил, чтоб они в атаку не пустыми ходили. Привёз, сгрузил, и назад, за следующей партией, а попутно раненых до госпиталя. Мне некогда в разведку было ходить. Каждому своё.

– Тю, – разочарованно выдохнул пацан и вышел из-за стола.

– Я ж говорил, что не ерой, – опрокинул в себя гранёный стакан дед Пётр, занюхал кусочком чёрного хлеба и отправился спать.

Мамкин должок

Они вошли во двор к Андреевне по утру, когда старуха задавала корм скотине. Морды сытые, красные и довольные. Автоматы наперевес, рукава камуфляжных курток закатаны. Шарик натянул цепь и ожесточённо залаял, встав на задние лапы. Короткая очередь успокоила его навсегда. Андреевна вздрогнула и натянула на брови платок.

– Бабка, курва, в доме есть кто?

– Никого нет, одна живу.

– Принимай дорогих гостей с Европы на постой, да стол готовь, сало, мясо, яичню, самогон из подпола, огурцы.

– Не жирно ли?

– Сейчас в пузо стрельну, подыхать долго будешь. Ну, пошла, шлюха старая!

Андреевну будто током ударило.

Вот так же в сорок первом к ним в хату вошли четверо немцев.

– Матка, яйки, млеко, курку, шнапс, сало. Шнель, шнель! – подтолкнули они бабу Глашу к выходу.

– Чего раскомандовались? – огрызнулась старуха, – Не жирно ли будет?

– Бистро, бистро! – вновь толкнул бабку немец и наставил на неё автомат. – Пуф! Пуф!

Четырёхлетняя Анютка ухватилась за бабушкин передник и испуганно заревела.

Местный пьяница Гришка с повязкой на рукаве и винтовкой за плечом злобно прошипел:

– Не слыхала, что ль, старая, что господа приказывают? Давай в темпе на стол выставляйся, праздник новым хозяевам делай, может жива останешься. Кончились ваши Советы, другой теперь день настал. И вот ещё.. Чтоб к вечеру и духу вашего в хате не было. Теперь в ней они жить станут.

– А мы куда? – обессилено прижалась к дверному косяку баба Глаша.

– А куда хотите, хоть к скотине определяйтесь, там не смёрзнете в холод, хоть в баньку. Да спасибо ещё немчикам скажите, что не стрельнули вас сразу, как вашу дворнягу, а жить позволили.

Через несколько месяцев новой жизни Анюткина мамка Валентина в один из вечеров достала из сарая припрятанную банку с керосином и спички.

– Ты что удумала? – успела перехватить её баба Глаша. – Сбрендила совсем?

– А сколько терпеть это, мама? – попыталась вырваться молодка. – Не могу больше, сожгу их и хату.

– Дура! О детях подумала, о сынке, дочке? – оттолкнула невестку к стене старуха. – Всех же постреляют потом, ироды.

– А что делать-то, мамо? – заплакала Валентина.

– Терпеть. Их власть недолгая, наши обязательно вернутся.

Через две недели после появления новых хозяев Андреевна извлекла из  сарая канистру с бензином, положила в карман фартука спички и зажигалку, и перекрестилась на иконку, висящую в тёмном углу предбанника.

– Бог простит. Мне не за кого бояться, все съехать успели, а Иван умереть. Да и сама уже нажилась, к Ивану пора. А наши придут, этих уже не станет. Никто в русских ребят из моей хаты не стрельнет.

Голубятник

Коршунов Хорька не любил, не за что было. Не любил и брезговал им. А как ещё относится к особи, что ежедневно в их дворе птиц ликвидирует. Не всех, конечно, а исключительно голубей в усладу своему желудку. Хорёк, сороколетний мужичок, под стать кликухе своей, мелкий, худой, дёрганный какой-то, с постоянно бегающим взглядом, и улыбка неприятная, хищническая из-за острых зубов. Рука, правда, сильная, крепкая, но по ней о человеке не судят.

– Привет, сосед. Весна нынче ранняя, голубь в жир пошёл, наваристый получается, – улыбался Хорёк Коршунову, встречаясь с ним на лестничной площадке и хвастаясь своей добычей. – Сегодня трёх заарканил, а вчера одного только, не мой день был.

– Не жалко птицу-то? – брезгливо морщился Коршунов.

– Чего жалеть? Та же курица, только дикая и мелкая. Кур-то никто не жалеет, за милую душу лопают.

– А как птичий грипп поймаешь, не боишься?

– Не боюсь, – щурился Хорёк. – Время жить, и время умирать. Ремарка читал?

– Это ж про войну.

– Не про войну, про жизнь. Так что каждому своё.

Так и жили рядом, практически безразлично друг к другу, пока не случилась настоящая война. Коршунов в какой-то день вдруг заметил, что Хорёк исчез, пропал из виду. Ни на улице, ни в подъезде, ни на лестничной площадке его не видно стало. Да и голубей во дворе заметно прибавилось. Мало того, неожиданно они стали раздражать Коршунова. Последнее время ему, чуть ли ни всякое утро, приходилось оттирать свою машину от птичьего помёта. Другие автовладельцы тоже на этот факт обратили внимание.

– Куда, интересно, Хорёк подевался? Голуби совсем обнаглели. Случилось с ним что, кто знает?

– С Андрюхой-то? – услышал их, проходящий мимо дедок из соседнего дома. – Так он добровольцем записался, уж месяца как четыре тому.

– Ни фига се! – присвистнул кто-то удивлённо. – Во Хорёк даёт!

А через полгода во двор вкатилось такси, и из него вылез подтянутый мужичок в камуфляже. На груди крепились орден Мужества и пара медалей. Опираясь на тросточку, приехавший, прихрамывая, направился к подъезду, возле которого стоял Коршунов.

– Ты? – изумлённо уставился на Хорька сосед.

– Я, – широко улыбнулся птицелов и крепко пожал коршуновскую руку.

– Герой, – уважительно кивнул на грудь прибывшего Коршунов. – За что?

– Не поверишь, – рассмеялся доброволец, – За Голубя.

– В смысле? – непонимающе взглянул на воина Коршунов.

– Офицера раненого из под дронов вытащил, а у него фамилия Голубь оказалась.

– Судьба, – хмыкнул Коршунов.

– Ага, судьба, – опять хохотнул бывший дворовый изгой. – Я ведь оператором-наводчиком там оказался. На ихних «голубей» охотником. Вот уж где адреналина, что там ловля настоящих. Тут совсем другие навыки потребовались, ястребиные.

– Андрей, – вспомнил имя соседа Коршунов, – Может у тебя и позывной птичий? Там же у всех вроде позывные есть.

– Точно, птичий. Ястреб, – улыбнулся Андрей, входя в подъезд.

Утром навстречу Коршунову попались два мужика из соседней пятиэтажки.

– Говорят, Хорёк в отпуск прибыл по ранению, не видел его?

– Хорька не видел, а вот Андрея Тимофеевича вчера встретил. Рассказал он кое-что о себе. Ястребом там зовут. А Хорёк… Умер Хорёк, был когда-то, а теперь кончился. Как у Ремарка – время жить, и время умирать. Забудьте. Андрей Тимофеевич в его квартире теперь живёт. Настоящий Ястреб.

Граница

Медведица всю весну и добрую половину лета с любопытством наблюдала за появившимся здесь человеком, который каждый день приходил к узкой речушке, что служила границей между её владениями и территорией двуногих.

Человеку приглянулось это место. От деревни сюда вела едва заметная тропка, пробегавшая через густой северный ельник. Сначала он наладил мосток через речку, а потом поставил заимку. И вот наступил день, когда человек перешёл границу. Он прогулялся вдоль болотца, собрал лукошко морошки и, напевая: «Не кочегары мы, не плотники», вернулся на свою территорию.

Ночью медведица вступила во владения человека. Она обошла заимку, обнюхала стены, завалила край поленницы, вытащила из угла мешок с лыком и уволокла его с собой.

Через неделю человек принёс из леса две корзины грибов. В ту же ночь медведица разрыла в огороде около заимки грядку моркови.

В середине августа в силки, расставленные вдоль опушки, попалось сразу несколько рябчиков и один глупый заяц. Под утро косолапая разорила пасеку и разорвала мелкую собачонку, в ужасе дрожавшую под одним из ульев.

В начале осени в лесу раздался жалобный плач медвежонка, угодившего в капкан, а вслед ему отчаянный медвежий рёв, перешедший через какое-то время в угрожающий рык.

Вечером человек за столом снаряжал патроны. В окно он видел, как на пороге заимки его девятилетний сын мастерил лук.

Медведица, тяжело ступая могучими лапами, шла к охотничьему дому.

Комментариев:

Вверх

Вверх