1

В хуторе Грекове с муниципальной администрации ветром снесло крышу. При этом спланировавший с высоты птичьего полета шиферный лист контузил главу администрации Егора Олеговича Горшколепова.  Единственная хуторская улица в момент происшествия была безлюдна, и никто не мог подтвердить факт контузии хуторского головы. Врачи районной больницы при осмотре пострадавшего не нашли следов ушиба, даже царапины на обнаженном, можно сказать, безупречном телосложении тридцатилетнего главы муниципалитета.

– Здоров! Даже слишком.

Белые халаты засмеялись. Пациент огрызнулся:

– У меня не могло быть ушибов и царапин, потому что не было контакта с шиферным листом. У меня другие. особенные последствия….

Белые халаты оживились.

– Ну-ка, расскажи подробнее.

Подвинули стул, Егор сел по-хозяйски и охотно стал рассказывать.

– Было время обеда, бухгалтерша и секретарь побежали по домам, а я  в кабинете сел перекусить. Чищу, значит, яйца. Тук-тук, тук-тук…. И тут, мама родная, ка-а-к ахнет!  Полыхнула молонья,  свет померк. Кое-как, наощупь, выполз на крыльцо…. Буря подхватила и швырнула меня на улицу. Где-то рядом упал и разорвался на куски гром, запахло серой. В миг, как в кино, рассвело. На хутор от неба до земли с ревом шел, вихляясь и подпрыгивая, толстый как слон, настоящий ужасный смерч. Гул нарастал, ломило в ушах. Вихорь всосал меня вовнутрь, сорвал ботинки и пиджак, пощекотал подмышками и выплюнул на дорогу. Последнее, что я увидел явственно, – с неба летели трава, ветки деревьев, картонные коробки, кульки и тяжелые листы шифера….

– Позвольте, – возразил главный врач. – Если ваша голова не попала под удар шифером, то о каких последствиях вы говорите?

– Последствия самые огорчительные! У меня в глазах исказилась окружающая действительность…. И люди, и предметы.

Доктор умно поморгал сощуренными глазками и официально поставил вопрос:

– Как выражается это искажение?

Егор встал, подошел к доктору вплотную,  посмотрел, не мигая в глаза.

– Сейчас вижу в фокусе твоё худощавое, умное, небритое лицо в очках . А теперь зажмуриваюсь. И так же явственно вижу твою толстую опухшую, как от укусов пчелами рожу. Или как с похмелья после бессонной ночи. Только не обижайся. Я ужасно мучаюсь от этого искажения, доктор. Людям, которым я рассказывал, как вижу их приятные лица в искажении, ругались  матом и грозились ребра посчитать.   Даже мои одноклассницы лаялись.  У меня явная контузия от смерча. Положите меня в больницу, доктор.

Главврач позвонил главе района.

– Мы осмотрели Горшколепова. Никакой контузии после смерча, здоров, как бык трехлетка. Может под капельницы положить на недельку?

– Мы его сами подлечим.

2

В том же году старинный хутор, основанный инвалидом Отечественной войны 1812 года полковником Яковом Грековым, переименовали. Он попал в районную программу укрупнения неперспективных населенных пунктов. Хутор  присоединили к райцентру и назвали «Улица Заозёрная». На бывшем хуторе сократили администрацию, медпункт, начальную школу и магазин.

Глава района на прощание  уважил просьбу Егора Горшколепова, разрешил приватизировать разрушенный смерчем дом.  Идею эту подсказал Егору бывший секретарь администрации, давний друг и единомышленник Иван Кузьмич  Сердюков, по прозвищу Миленький. После оформления собственности Иван Кузьмич позвал друга к себе домой  «для сурьёзного разговора».  Сели за стол, хозяйка Татьяна Карповна принесла пирожков с капустой, малосольного сала с прорезью, домашней поджаренной колбаски,  соленых маслят и графинчик водки. Пожелала хорошо посидеть,  наградила мужиков иронической улыбкой и скрылась на кухне.

Друзья выпили по чарке за родной хутор, закусили грибами. Иван Кузьмич поднялся и, собираясь с мыслями, стал ходить по комнате.

– Любезный Егорий, друг бесценный! Мы родились на хуторе Грекове, наши отцы и деды, бабки и прабабки, все родичи лежат на хуторском погосте. Греков – самый родной и теплый уголок, свет в окошке родительского дома, самый драгоценный адрес на просторах отечества. Мне шестьдесят лет, помереть не страшно. Страшно  помирать на улице Заозёрной.  Я знал от депутатов, что готовится укрупнение, но мы опоздали. Надо бы в Думу написать…. Народ поднять….

– Эх, Ваня! – Егор встал и обнял друга. – Не трави душу ни себе, ни мне.  Ты знаешь механизм, где принимаются такие решения. Не плюй против ветра.

Друзья выпили и закусили грибами.

– Жить и помирать будем на улице Заозёрной, как ты не брыкайся. – Продолжал Егор.– Зато лежать будем на бугру среди  своих, в одной глине. Говори, зачем звал, а то мне некогда.

 Иван Кузьмич растерялся, сбился с мысли и ни с того, ни с сего стал хвалить Егора Олеговича.

– Миленький, и я говорю…. Ты голова, обмозгуешь лучше всех, мы без тебя сироты. Я сейчас принесу, покажу, зачем я тебя позвал.

Иван Кузьмич юркнул в комнатку и через минуту вынес портрет в темной золочёной раме. Аккуратно установил раму на стуле с высокой спинкой. Егор так и впился в портрет.

– Миленький ты мой Егорушка, как с тебя писаный! –  В восторге завопил Иван Кузьмич. – Полковник! Гусар! Кавалер Егорьевский! Основатель нашего хутора Яков Иванович Греков!

– Как он к тебе попал?

– Случайно. Сын мой Алёшка в Новочеркасске живёт, с художниками якшается. За ящик водки выменял у одного собирателя.

Иван Кузьмич разволновался не на шутку, налил в рюмки и обратился к портрету:

– Со свиданием на родном пепелище, миленький Яков Иванович!

Друзья выпили и закусили маслятами. Хозяйка выглянула из кухни и погрозила пальцем.

– Вы что, в забегаловке? Водка и грибы! Закусывайте, как следовает!

Друзья послушно выпили за здоровье хозяйки , закусили малосольным салом с прорезью и поджаренными колбасками.

Иван Кузьмич опять в волнении заходил по комнате мелкими шажками. Он вкрадчиво  обратился к другу торжественным шепотом.

– Миленький и разлюбезный Егорий Олегович, ты знаешь, как я тебя люблю и ценю твои таланты. Ты авторитет и голова, и никакой властью тебя нельзя сократить из родного хутора. Сейчас самый момент проявить свои таланты и способности, чтобы с благодарностью остаться в истории. Слушай меня, Егорий, и не перебивай, и бог нам поможет. Смерч не случайно сорвал крышу  с дома администрации. Дом этот построил полковник Греков в 1813 году. И одно время там жила его семья. И контузия твоя не случайна. По законам физики смерч должен был засосать твое тело в свою трубу. Поднять в небо вместе с кульками, шифером и прочими бытовыми отходами и выплюнуть за хутором в каменный карьер, в котором от нашего миленького Егория нашли бы только чашку студня. Ужасный смерч чудесным образом оставил тебя посередине дороги живым, только без штанов и ботинок. Это ли не знак свыше? Смерч дал тебе двойное зрение, реальное и искаженное. Ты ещё сам не знаешь, для чего это дадено….

– Не знаю. –  Согласился Егор. – И ещё в пальцах особенная чувствительность проступила. Я могу только один раз глянуть на человека, или на фотографию, и рисую безошибочно. Могу так же слепить из пластилина, даже с завязанными глазами. Раньше и близко такого не случалось.

3

– Вот! – Поддакнул Иван Кузьмич. – Твой папаша Олег Горшколепов, из глины чудеса творил. Большие деньги зарабатывал. У меня десятка два человеческих фигур в книжном шкафу сохранились. И что характерно, в каждой фигурке угадывался конкретный житель Грекова.  За это его любили и наливали в каждом дворе. Любовь народная и погубила папашу твоего. Ночью, пьяненький, он не доковылял до дому, присел на чужой лавочке и захлебнулся рвотой. Ты ещё маленький был, не помнишь…. А план мой такой.—Горячо продолжал Иван Кузьмич,– Ты только не перебивай. Первым делом надо капитально отремонтировать исторический дом. Средства найдем, есть богатые земляки в Воронеже, в Новочеркасске, в Загряжске мои родичи, да и у тебя найдутся. На доме будет медного литья фигурная вывеска: «Народный музей имени основателя хутора, героя Отечественной войны 1812 года,  Георгиевского кавалера, полковника Якова Ивановича Грекова». Перед домом в палисаднике поставим бронзовый бюст полковнику. Принимается?

Егор кивнул одобрительно.

–Так! – Иван Кузьмич заметно повеселел. – Потом начнем собирательскую компанию. Обратимся к старикам, чтобы несли в музей всякую старину: мебель, одежду, посуду, а также книги. Альбомы, письма. За ценные вещи будем платить. Попросим помочь с экспонатами Новочеркасский музей, а также Загряжский краеведческий. А венцом всей работы должен стать твой экспонат, большой макет современного хутора. С главной улицей, с домами, с церковью. С выгоном, с садами и палисадниками. И главное, с нашими людьми. Чтобы всё узнаваемо было, как на картинах Репина и Васнецова. Чтобы у гостей слезы от восторга испарялись!

– Нет! – испуганно отмахнулся  Егор. – Я не могу, не осилю такую работу!

В тщедушном сентиментальном Иване Кузьмиче Сердюкове вдруг проснулся двадцатилетний грозный старшина, командир взвода Иван Сердюков.

– Хочешь, чтобы хутор на колени перед тобой стал?! Осилишь, как миленький!

Старик топнул ногой, рюмки откликнулись пустотой. Налили, выпили, закусили маслятами.

– Сможешь, Егорий….  На тебя глядят твой отец Олег, полковник Греков, весь хутор глядит на тебя, друг любезный….

Через месяц к Ивану Кузьмичу зашла мать, Матрена Горшколепова. Не скрывая радости, сообщила:

– Велел сказать, начал с божьей помощью…. Снес с чердака все инструменты отцовские, станок почистил, посуду перемыл. А вчера ребята школьники глину гончарную из кручи копали и вёдрами носили. Прямо на душе полегчало. Егор извелся весь, пока не решился. Он упертый, как и Олег, ты знаешь. Все сделает к сроку.

4

Скоро сказка сказывается. Год прошел, а Егор ещё не притрагивался к глине. В доме на огромном столе во всю комнату лежала строительная площадка  хутора.  Расчерчены размеры и масштаб макета. Обозначены места строений, улиц и переулков, а так же деревьев, садов и огородов, всех бытовых подробностей хутора. Всё, кажется, готово. Пора начинать, а Егор молчал, Егор был в сомнениях . Он часами молча бродил за выгоном, вдоль речки Серебрянки, по сенокосам на пойме, где уже стояли копны пахучего майского сена. Однажды вышел с поймы прямо к церкви с тыльной стороны. Настоятель отец Софроний возился с замком на двери запасного входа. Егор поздоровался и вызвался помочь.

– Заржавел за зиму,– с благодарностью отозвался настоятель. – У тебя пальцы молодые, способные.

– Хотел на днях зайти за советом, батюшка. – спросил Егор.

– Заходи прямо сейчас, я не занят.

Старик умел слушать. Он понял сомнения молодого человека. Но возразил.

– Тебе нужнее не моё мнение, а суждение творческого человека. И  я порекомендую такового. Художница Криничная Софья Мироновна, пишет иконы. Моя исповедница. Она сейчас гостит у меня. Пойдём знакомиться. Кстати, Софья Мироновна хлопочет в Москве о возвращении хутору прежнего имени….

Иконописица была барышней лет двадцати пяти в вязаном свитере, потертых джинсах. Гладкие волосы цвета недозрелого овса разделены пробором и схвачены на затылке бабочкой. В умных быстрых глазах светилось детское любопытство, а на тонких губах играла ироническая улыбка. Такие глаза и губы Егор видел в детстве у козы Зинки, которую мама величала Зинаидой Горшколеповной.

 Соня с интересом и вниманием слушала рассказ Егора о смерче, контузии и музее. Её взгляд ободрял гостя, он легко подбирал нужные слова и говорил складно, как по-писанному. Рассказ произвёл впечатление не только на девушку, но и на  задремавшего было старца Софрония.

– Всё шло, как по маслу. И средства нашлись, и помощники из наших, хуторских. Исторический дом полковника отделывали мастера-реставраторы. Красота ненаглядная! А сколько всякой старины собрали, в два флигеля не поместились. Бюст полковника я лепил с прижизненного портрета, натуральней некуда. Как отлили из бронзы в Загряжске, даже специалисты ахнули: раритет! А с макетом заковыка вышла…. Основа для макета размером шесть на три метра лежала на огромном столе в большой комнате. Я уже замочил глину…. В этот момент подвела моя контузия. Слышу голос:

– Кому нужна твоя мёртвая глина? Зачем лепить раскрашенную игрушку?

Меня как переклинило. Работа остановилась, я стал думать. С утра до вечера бродил вокруг хутора в сомнениях. Я, конечно, чувствовал правоту незримого критика. Без идеи, без смысла глина мертва.  Это был знак свыше. Но не находил выхода, не видел положительного разрешения…. И вот пришёл к вам.

Неловкое молчание продлилось недолго. Соня вышла на середину комнаты с сияющим лицом и объявила:

– Да здравствуют муки творчества!

И по-дружески попросила Егора.

– Я хочу, просто жажду увидеть музей и всё-всё.

5

Иван Кузьмич был зол на  друга, но больше переживал за его состояние и боялся перегнуть палку. Все работы в музее и вокруг него замыкались на Егории, как его называли хуторяне. Он был главным, и без его ведома не забивался ни один гвоздь.  Пока Егорий  был погружен в сомнения и искал главную   мысль в художественном образе хутора, все работы в музее остановились. Иван Кузьмич сидел в доме у окна и смотрел, как рабочие маялись, слонялись по двору без дела. Пили пиво, курили, травили анекдоты. Иван Кузьмич ворчал и уже громко выражал недовольство.

– У него ипатия. Идею ищет! Тьфу! Взять бы оглоблю да выбить дурь!

Легкий на помине, Егорий неожиданно  появился перед музеем. Иван Кузьмич выглянул в окно и обомлел. Его друг держал под локоть красавицу и оживленно что-то рассказывал ей.

Старик машинально перекрестился.

– Только не это…. Отведи, господи.

Егорий коротко представил другу Соню.

– Художник из Новочеркасска, будет консультировать нас.

Иван Кузьмич как-то неловко хмыкнул: «рад» и скрылся с глаз долой.

Гостья как собачонка молча ходила за Егорием в доме и по двору, он беспрерывно говорил, жестикулировал. Потом они вдвоём пошли на речку, долго гуляли, вернулись вечером. В пустом доме сели за стол рядом с портретом Якова Ивановича Грекова. Егорий признался:

– Я сегодня, кажется, впервые досыта наговорился. Вообще я замкнутый человек. Скажи теперь что-нибудь ты, Соня.

– Да, я долго думала, что тебе сказать….  Я только осмелюсь предложить тебе одну подсказку в работе над макетом. Просто скопировать хутор  это ширпотреб, игрушка. Нужен сюжет, яркое событие. Твоя величальная песня родной земле. Мне кажется, таким событием может стать свадьба на хуторе. Расположи ее в самом центре. Это символ жизни, радость. Свадьба в хуторе укрупнит в макете саму идею музея.

На уставшем от бессонных ночей лице Егория дрогнула робкая улыбка, он отвернулся, чтобы скрыть внезапную слабость и громко прошептал:

– Величальная песня!

ЭПИЛОГ

Пять лет я не бывал в Грекове.  И впервые ехал на автобусе  «Загряжск – хутор Греков». С хутором у меня связаны воспоминания о юношеской любви, о несбывшихся мечтах, о лучших движениях души. Я пешком ходил на  свидания за восемь километров. Живы ещё несколько стариков в хуторе, с которыми я мог повспоминать те золотые дни. Один из них – Иван Кузьмич Сердюков, к которому сегодня еду.  

 От остановки прошел пешком по хутору. Улица как-то странно изменилась, не сразу понял, в чем дело. Лет двадцать назад, в лихие годы, в селах и хуторах вспыхнула эпидемия бытовых краж. От безработицы, от безысходности. Несли всё, что плохо лежало во дворах и на участках.  Стройматериалы, металлолом, алюминиевую посуду, старые чугунные  ванны. Даже домашнюю закупорку из погребов выносили. Тогда же, спасаясь от воровства, начался бум огорожения.  Вокруг домов и огородов ставили двухметровые заборы из листов металлопрофиля.  Улица стала похожа на сплошной железный тоннель. Исчезли палисадники, лавочки, детские качели и зелёные лужайки. Хутор потерял человеческий облик.

Я медленно прошел вдоль улицы и оглянулся. Вместо железного тоннеля вернулись низкие оградки из штакетника. Палисадники зацвели мальвами, пионами, астрами, ромашками. Перед палисадниками, как и сто лет назад стояли лавочки. Пунцовели ягодами вишни, янтарём светилась алыча и крыжовники. Иномарки и скутеры носились по улице, поднимая пыль. Хутор жил полнокровной  жизнью.

Исторический дом полковника Грекова был виден издалека. После реставрации и ремонта он как-то сказочно подсвечивал весь хутор свежестью и белизной.  Приусадебная территория вокруг дома вымощена дорожками и засеяна газонной травой. Двор украшал свежий сосновый сруб колодезя с журавлём. Вокруг колодезя на скамейках сидела детвора с чипсами и мороженым. Я воротом поднял ведро на цепи, напился ледяной воды и отправился на встречу.

Иван Кузьмич ждал на веранде в плетеном кресле.

Мы обнялись и долго стояли молча.  Грустно видеть, как стареют близкие люди.

– Боже, ты совсем белый, Ваня!

– А у тебя лысина уже на всю голову, друг любезный.

Хозяйка Татьяна Карповна посмотрела на обоих и засмеялась.

– Лысый с белым соревнуются. Что пить будете?

После обеда мы сидели в холодке на веранде, говорили и не могли наговориться. Я больше спрашивал и слушал. Позже записал некоторые комментарии к известным событиям в хуторе.

Из воспоминаний Ивана Кузьмича

Умер Егорий Горшколепов, 37 лет от роду. Плачу и рыдаю безутешно. Говорят, от онкологии. Но я знаю от него лично, что жизнь пошла наперекосяк после смерча и контузии.  Сократили администрацию и переименовали хутор в улицу Заозёрную. После контузии Егорий почувствовал в глазах и в пальцах  художественный талант. Не имея  специального образования и будучи самоучкой, он взялся за непосильную работу. Не иначе, как с божьей помощью и под влиянием контузии из гончарной глины сотворил картину «Свадьба в хуторе Грекове». И хутор с садами и огородами, и свадьба посередине улицы с женихом и невестой, с толпой хуторян – всё натурально. От картины веет радостью. Раскрасил всю лепку и обжигал в печи по частям, а потом соединял. Я думаю, что все жизненные силы он вложил в свой огромадный труд.

Он и сам не понимал ценности картины. Когда ее выставили на открытии музея, люди плакали. Потом валом пошло: телевидение, корреспонденты. В календари и альбомы помещали вместе с фотографиями Егория. А гонораров – шиш, ни копейки не заплатили.

О подруге Егория Соньке ничего плохого сказать не могу. Говорили, что она руководила, помогала лепить картину. Это брехня. Я живой свидетель, как он работал, как мучился. После смерти Егория Сонька всё хозяйство прибрала к рукам. Вроде бы, по его завещанию. Она и живет теперь в музее. Эта барышня еще развернется. Музей оборудовала лучше, чем в Загряжске. Выиграла какой-то правительственный грант в Москве. Теперь она  директор, и трое сотрудников зарплату получают. Сейчас, говорят, хлопочет в Москве, чтобы вернуть хутору  прежнее  название  и муниципальную администрацию. Она и главой администрации потянет, я двумя руками проголосую. Только один пример приведу, как она переломила наших куркулей, заставила убрать железные заборы с улицы. Хутор, как из тюрьмы освободила. Мы с Егорием много лет были в администрации, но, признаюсь, против заборов мы в своё время зубы поломали. А городская барышня по дворам ходила, разговаривала, плакала. Чем она взяла, не пойму. С ней и поп наш ходил, отец Софроний. Я не верю, чтобы люди, частники, весь хутор, поддались на уговоры. Тут тёмное дело. И смерч, и контузия Егория, и картина эта «Свадьба в хуторе Грекове». и улица Заозёрная – всё сошлось в одном месте. Теперь задам провокационный вопрос. Стал бы мучиться Егорий над картиной из глины: «Свадьба на улице Заозёрной»?

Сейчас на могилу Егория цветы носят. И молодожены после регистрации едут почтить художника. Я вот думаю посоветоваться с Сонькой и установить на надгробии «Свадьбу в хуторе Грекове». На вечную память.

Хутор Рогожкино, Ростовская область.
Июнь, 2026 г.

Комментариев:

Вверх

Вверх