| |
Долог и светел летний день. Разгорячённое солнце не торопится скрыться за дальней кромкой, всё смотрит и смотрит своим жарким глазом на земную суету: что вы творите там, люди добрые, о чём думы думаете?
Ивану Фёдорову всё также не хватает времени. Всё также, зачастую далеко за полночь, слабый свет от лучины высвечивает его резко очерченное в полутенях лицо: уткнутый в ворохи бумаг нос, сосредоточенный, со сдвинутыми бровями, взгляд, откинутые назад, стянутые тесьмой длинные волнистые волосы.
Машинально поглаживая густую окладистую бороду, он вчитывается в строки старинных книг. Одно занимает его сейчас: Азбука. Как засела с неких пор в голове, так и не выходит, заставляет думать о ней денно и нощно.
Попервой ему было непонятно: с чего начать, за что взяться? К разным умным книгам обращался Иван Фёдоров, пока не узрел: как солнце вращается вокруг земли, так и грамматика русская зиждется на положениях преподобного Иоанна Дамаскина, написавшего в далёкой древности трактат « О осьми частях слова».
…На столе – раскрытая «осмочастная» книга. Склоняясь, Иван Фёдоров, как ученик, водит по ней пальцем, то и дело останавливаясь, задумываясь над каждой строкой.
«Самое важное место в системе частей речи занимает имя…»
Почему Дамаскин так написал? Что им двигало?
«… Поскольку оно обозначает участника действия «страждущего или действующаго» и выступает в роли «основания»»…
А ведь действительно, что ни возьми, начинается с имени : Бог, Земля, Небо…
Дамаскин разделил имена на «собные» ( собственные) и «общие» (нарицательные). А еще на три рода ( мужской, средний и женский), три числа (единственное, двойственное и множественное) и пять падежей : «правый» (именительный), «родный» (родительный), «виновный», «дательный» и «звательный».
О-хо-хо-хо…
Чешет голову Иван Фёдоров от таких премудростей. Как же это всё можно было придумать, разложить по полочкам, дать название и предназначение?
Размышляя, Иван Фёдоров то и дело, макая перо в чернила, записывает для себя то, что может пригодиться для Азбуки.
«Остальные части речи следуют за именем, т. к. они являются лишь его «оглаголаниями»…. «
«Основным же «оглаголанием» имени является «речь», сиречь глагол, выражающий активность или пассивность действия…»
И – снова остановка, снова погружение в глубокие раздумья насчет изложения (наклонения), залога, числа, лица, времени, «супружества» (спряжения) глаголов.
Беря передышку, Иван отрывается от стола, идет к кадке с водой. Остужая себя, пьет не спеша тягучими глотками. А в голове так и крутится: «имя», «глагол…».
Многих ночей не хватает Ивану Фёдорову, чтобы осилить «осьмь частей слова». Ведь кроме имени и глагола, есть еще причастие, различие, местоимение, предлог, наречие, союз. И каждой части речи у Иоанна Дамаскина есть своё толкование.
Ах, как бы хотелось Ивану Фёдорову иметь у себя такие книги, в том числе и трактат «О осьми частях слова». Чтобы в любой день, в любой час, когда захотелось, мог прочесть. Но что эту, что другие рукописные книги, которые он берет по испрошению у метрополита Макария, надобно возвращать в монастырь. Вся надежда на записи, что делает. Оттого и скользит перо так споро, что кляксы нет, нет, да и срываются, замарывая бумагу. А еще глаза слипаются, голова от наваливавшегося сна клонится непрестанно. В какой-то момент, когда, кажется, перо вывалится из рук, вздрогнет, как от испуга, полуночник, посмотрит очумело по сторонам: что это? Где я? Удостоверившись по родным полатям, мерцающей лампадке перед образами да раскрытому осьмичастному трактату, что он в своей избе, раздирая от зевания рот и издавая непроизвольный стон, почешет бока, попьёт водицы, а то и в лицо себе плеснет для взбудораженья, да и снова принимается за познанье древней грамматики.
Много позже в послесловии к первому изданию своей Азбуки Иван Фёдоров запишет: «»Сия еже писах вам, не от себе, но от божественных апостол и богоносных святых отец учения, и преподобного отца нашего Иоанна Дамаскина от грамматики мало нечто…».
Отмечая, что в основе Азбуки лежит учение Иоанна Дамаскина.
Перелистнута последняя страница осьмичастной книги, но также дрожит, колеблясь при любом возмущении воздуха, допоздна в избе Ивана Фёдорова лучина, всё также взирают с образов на склонившегося над книгами святые отцы угодники. На этот раз перед ним сочинения известнейшего богослова, писателя, переводчика Максима Грека – человека, с которым он даже общался однажды. Сейчас, после ухода старца в мир иной, ему даже не верится: было это, или не было?
Со старцем Максимом Греком Иван Фёдоров по наущению метрополита Макария свиделся в Троице -Сергиевом монастыре за несколько лет до начала печатания книг . Ведал преподобный, что Максим Грек, проживая в свое время в Венеции, со знатным типографом Альдусом Мануцием знался. Оттого-то и направил к нему будущего печатника, дабы тот из первых уст о необычном деле поведал.
После залитого солнцем просторного двора, где неспешно хаживали в раздувавшихся на ветру объемных сутанах умиротворенные монахи, блеяли гонимые овцы и козы, скрипели подъзжающие подводы, келья Максима Грека показалась Ивану Фёдорову настоящим могильным склепом. Свет едва проникал в крошечное окошечко, отчего и без того небольшое помещение было словно стиснуто со всех сторон. Спёртый воздух, толстенные стены, через которые не пробивались ни людские голоса, ни пение птиц, сырость, мрак, – всё это называется «поблажка» со стороны государя Ивана Васильевича почтенному, известному не только на Руси, но и во всей просвещённой Европе Максиму Греку, ужаснулся Иван Фёдоров. Хороша забота…
Впрочем, если сравнить с двадцатилетним заточением в кандалах, без всякого общения, незаслуженно обвинённого в волшебстве, чернокнижии, неправильном переводе книг, многих других грехах, жизнь Максима Грека в подмосковном Троице-Сергиевом монастыре можно считать более менее сносной. Здесь к нему едут за советом, поддержкой со всех концов страждущие и жаждущие, а, самое главное, есть доступ к книгам, в бумаге и чернилах отказа нет. Пиши, твори вволю, что старцу в первую очередь и надобно, чем он всю жизнь занимается.
Спасибо игумену Артемию, который принял сан только при том условии, что в его монастырь переведут "на покой» Максима Грека. Как и старец, был он поборником книг и верой в великую пользу просвещения: «от учения бо разум прилагается, якоже в святых людях глаголется, еже и до смерти учитися подобает». Оттого Максиму Греку и некое послабление вышло. Всё же заточение есть заточение…
Не раз и не два слал старец челобитную царю с просьбой снизойти к его бедственному положению, но Иван Васильевич, как и его отец, царь Василий, оставлял жалобу без ответа. При всём всемогущии и влиянии на государя метрополит Макарий был бессилен. «Узы твои целуем, якого единого от святых, пособити же тебе не можем» –вот и весь его ответ.
… Иван Фёдоров смотрел на согбённого за столом над бумагами измождённого, с редкими, так что кожа просвечивалась на голове, белёсыми волосами и седой длинной бородой, в старом рубище челове… нет, не человека… – скорее, то, что от него осталось, и не мог найти нужных слов. Тень? Призрак? Одно воспоминание?..
А где же сила старца, о которой так много говорят, что при жизни в святые записывают? Улетучилась с годами, истекла, словно вода в песок?
Пока Иван Фёдоров, теребя в замешательстве шапку, переминался на месте, старец, отложив в сторону перо, повернулся к нему лицом.
И глянули на печатника светлые умные глаза, повеяли такой силой доброты, что застыдился он своих мыслей.
Когда же Максим Грек заговорил негромким мягким голосом, то Иван Фёдоров окончательно убедился : воистину о мудрости и всепонимании старца люди глаголят.
Узнав, что по указу царя возле Кремля Печатня возводится, Максим Грек вскинулся, скукоженное дряблыми морщинами лицо его разгладилось:
–Слава тебе, Господи!– воздел кверху взор.–Слава тебе!–трижды перекрестился истонченной рукой.
–Верил, истинно, верил! Жаждал сего благословенного дня! Наконец-то на Руси, аки в просвещённой Европе, печатные книги свет познания всему люду понесут…
Может, не так долго говорили они, всё-таки слабоват был старец, но поведал он столь много нового и полезного для Ивана Фёдорова, сколь ни от кого не ведал.
«Пунсоны», «матрицы», «пиан» –впервые слыша эти и другие слова, печатник не переставал удивляться памяти старца. А Максим Грек, воодушевляясь, перенесясь в то благословенное время, когда в теплой Италии он лично общался с известным во всей Европе Альдусом Мануцием, охотно делился воспоминаниями.
– Сей типограф много чего доброго придумал. Шрифт красивый, с наклоном вырезал. А ещё мелкий, убористый, первым начал лить. Для того, чтобы больше на листе текста уместилось. Разумеешь?
– Разумею, отче…
– Используя сие, Альдус Мануций стал печатать книги невеликие, в осьмушку листа. Другие считали это напраслиной, но типограф доказал, что такие книги в пользовании зело удобны. Их можно читать, не кладя на стол, а просто держа в руках. И носить проще, много места не занимают. Такие книжечки в ученичестве весьма бы сгодились, – заключил, откидывая назад длинные волосы, старец.
До чего же мудрён этот Альдус Мануций, не переставал дивиться Иван Фёдоров, в восьмую часть листа печатал! Это ж насколько меньше бумаги надобно, других материалов! При тех же затратах можно в несколько раз быстрее и больше книг напечатать. Для Азбуки – в самый раз!
–Весьма искусен в своем деле был Альдус, – продолжал негромким хрипловатым голосом Максим Грек.– Его книги – «альдины» – недруги перенимать стали, за свои выдавать. И что же придумал Мануций? Пометил «альды» знаком особым: дельфином, обвивающем якорь. И в том особый смысл: рыба дельфин означает душу человеческую, а якорь – незыблемость и твердость веры, удерживающий ту самую душу от скверны и нечистот.
Задумчиво огладив заостренную бороду, старец вперил в Ивана Фёдорова острый взгляд:
–А хватит ли твердости в твоем деле, аки Мануций учит, сын мой?
Не ожидавший такого резкого перехода, Иван Фёдоров оторопел.
–Не знаю, отче… Бог ведает…
–На Бога не плошай!– грозно вскинулся, приподнимаясь с места, старец. – Коль взялся за дело нужное, полезное для Руси, всего народа русского –не сворачивай с пути, служи без остатка.
И слышалось в этом назидании: «как я служил, за что и претерпел бед немало…»
Узнав о том, что первой печатной книгой будет «Апостол» о деяниях святых Петра и Павла, Максим Грек задумался.
–А есть ли список сей книги верный, без искажений?
–Готовим, преподобный, в Справной палате.
–Добро, добро…Типографы венецианские также переводили книги всех учителей наших греческих на римскую, по чину и разуму грамотическому, не отменяюще ни малейше… А ты, человече, мудрен в грамматике?
–Разумею…
Недоверчиво глянув на Ивана Фёдорова из-под седых кустистых бровей, старец назидательно поднял вверх указательный палец:
–Грамматика есть начало и конец всему любомудрию… Тот, кто прилежно её изучает, благоумейшее всё собирает; тот, кто ею владеет, никогда не погрешит в разуме её глаголаний. И выкрикнул громогласно, необычно своему хилому виду:
–Грамматикия… есть начало входа в философию!
Долго и пространно поучал Максим Грек своего собеседника о грамматике, ее роли в этом мире. Иван Фёдоров как губка впитывал каждое слово старца. А преподобый, перечисляя все достоинства грамматики, отметил:
–Вкупе реку: сия зерцало пресветлейшее всяческим, еже в нас и в наших всех… Велика бо и преславна вещь и дивна ми бывает и слышанием, коль же паче разумением…
Соглашаясь со старцем с ролью родного русского языка, Иван Фёдоров всё же не мог понять его сравнение с оружием: «Сия–копие и меч на чужеименное еретичество».
Зачем словом аки мечом бороться? Сражаться за дело правое воинам предназначено, а нам, мирным людям, уготовано молитвы богоугодные в книгах воссоздавать да грамоте детишек учить …
Много позже, открывая новые типографии в Литве, а потом и в Западной Украине, Иван Фёдоров поймет значимость выражения Максима Грека о «копье» и «мече» слова. Православные книги, которые он там будет печатать, послужат своеобразным оружием в разворачивавшейся борьбе русского народа против насаждения католицизма в защиту православной веры.
Известный польский проповедник Скарга в своем трактате «О единстве церкви Божией и о греческом от этого отступлении» утверждал, что «славянская письменность, в отличие от древнееврейской, греческой и латинской, «не от Бога»» и что «со славянского языка нигде и никто учёным быть не может…» Достойным ответом на это ложное утверждение стал выход второго издания Азбуки Ивана Фёдорова с включенным в него «Сказанием о Кирилле и Мефодии» .
…Воротясь от старца, Иван Фёдоров немедля отправился в монастырь за сочинениями Максима Грека «О грамматике и беседовании», «О пользе грамматики». Больно задел его недоверчивый взгляд старца, узревшего, что не силён он в этой науке. А прежде чем создать книгу для скорого младенческого наученья, надобно самому познать сие в полной мере.
И снова ночные бдения при слабом отсвете свечи, снова зарывается он в слова учёные, помечает главное.
Взяв за основу древнегреческую грамматику Иоанна Дамаскина, Максим Грек значительно упростил её, сделав понятнее для русских людей. Говоря о спряжении глаголов, он, в соответствии с греческой грамматикой, знающей несколько прошедших времён, пишет, что «прошедшее время («предбывшее») делится на: «протяжёное», предельное, предидеемное, предлежимое». Для первых двух форм глаголов нашел примеры в русском языке, а последние две формы не принял: «Две же прочие языку неприятны».
Вчитываясь в сочинения Максима Грека, Иван Фёдоров раз за разом поражался: какими надобно обладать знаниями, а еще и смелостью, чтобы опровергнуть старое, отжившее, и утвердить новое, доказать это во всей силе. Он дал с название частям речи, ввёл новый падеж–сказительный, много других изменений произвел в грамматике.
«Поскольку дано уму человеческому рассуждать и языку глаголети, частями сими осмью разводи и родами разбирай, и начертания объявляй, и падежи узнавай, и склонения не забывай, и залоги и времена рассуждай, и качества расписывай с любомудрым тщанием…»
Всё это Иван Фёдоров учёл при разработке своей Азбуки.
Нечасто, но иногда змеёй ползучей, отвратной, заползали в душу печатника сомнения, жалили: «А сможешь ли ты также отторгнуть устаревшее, ненужное, ввести что-то своё – более удобное, правильное? Не сносить ведь, как знать, головы… Опомнись, остановись, пока не поздно…»
И звучали в ушах, толкали вперёд слова старца: «Коль взялся за дело нужное, полезное, – служи без остатка…» |
|
