Возвратясь с работы, я наскоро поужинал и стал собираться: хорошо умывшись, надел белую нейлоновую рубашку, приятно обнявшую разгорячённое тело, неношеные коричневые брюки с блёстками, синий пиджак и куртку на рыбьем меху с чёрным мягким воротником и косыми боковыми карманами, а на ноги – литые глянцевитые сапоги с длинными голенищами, загнув их – у каждого времени свой фасон – до самого низу и чуть, на три пальца, выворотив обратно, чтоб ушки торчали вверх.

Встал в прихожей перед зеркалом, оглядел себя и так и эдак – какое это наслаждение впервые одеться во всё новое, чистое! – расчесал вишнёвым гребнем свои русые прямые волосы, нахлобучил на макушку тугую, аккуратно пушистую шапку, бережно взял с комода картонную голубую коробку, перевязанную алой шёлковой лентой – и вышел на весеннюю вечернюю улицу.

Меня ждала та же дорога, что и утром, те же пять вёрст, только вели они теперь к ней, Нине, в село Ферапонтово, на самый край, где на пологом берегу Бородаевского озера стоял срубленный из золотистых пахучих сосен интернат, в котором жили ученики дальних деревень.

 Мягкий свежий воздух постепенно холодел, выше дальнего, вольно оголённого леса появилась извилистая красная полоса, которую дополняла нежная, голубиная, отороченная ровным сизым окоёмом.

Я прошёл через плотину, казавшуюся от тяжело рыхлеющего снега неказистой и неприглядной, хотя летом пёстрая орава ребятни здесь дневала и ночевала, до фиолетового посинения ныряя то с шатких скрипучих перил, то с горячих бонов, в пазах которых блёкло жухла тёмно-коричневая трава, и плотина празднично и неутомимо шумела через пролёты стремительной кучеряво-пенистой водой, словно сама неустанно радовалась вместе со всеми.

Высокий подъём вёл от вытаявших серых мостков часто проваливающейся узкой овечьей тропой до Теряева, деревеньки о десяти домах, а дальше, до самого Яршева, шла-бежала ещё крепкая, местами рогово-отшлифованная, тракторно-санная дорога, широко расчищенная, пересекаемая посредине глубоким мрачным оврагом, называемым Крутым ручьём, в устье которого уже оживал звонкий и сильный ручей.

По преданию, здесь, в истоках ручья, в печально нависших кустах тальника, покончил с жизнью Ваня Верный, узнав об умершей при родах жене; и с того времени ранней весной его могут видеть влюблённые, но потому, сказывают, и поднимается он из своего смертного места, где зарождается этой порой новая жизнь, чтобы все влюблённые свято сохранили в сердце своём верность этому неповторимому для всех живущих чувству...

Спустившись в овраг, я легко выбежал на прямую дорогу; вдали игольчато зажелтели огоньки Яршева – как-то незаметно всё покрылось темнотой и чуткой молчаливостью. Немного спустя, я приостановился, переводя дыхание, и вдруг, то прижимая, то отстраняя коробку с шёлковой лентой, стал медленно вальсировать, перешёл на плавно скользящее танго, снова вальсировал, смотря перед собой:

...И каждый вечер сразу станет
Удивительно хорош... –

чуть слышно напевал я; и, как ни старался покамест держать в тайниках сердца заветные мысли, радостно представлялось, как, должно быть, удивиться Нина нашей неожиданной встрече, виделось, как подарю ей свой первый в жизни подарок, как мы будем долго-долго говорить бог весть о чём...

Это и прекрасно, что она не ждёт меня, зная мою несусветную нерешительность и стеснительность, но во время мимолётных случайных встреч моё сердце так обжигали её отрывистые быстрые взгляды, полные настоящей радости и пленительной нежности, что я сразу терялся и бросался куда-то в сторону, не разбирая дороги...

Но сегодня день особенный: первая получка после учебы в школе водителей и первый подарок, но главное – в это чудодейственное первоапрелье – её день рождения, о котором так случайно и счастливо узналось!.. А скоро, со дня на день, и повестка ждётся в армию; и очень может статься, что это будет наше единственное свидание перед неизвестной долгой разлукой... Мы не можем не встретиться сегодня! Ведь мы так хотим увидеться!

Позади было Яршево, и – рукой подать – неподвижно и ясно открылись огни Ферапонтова! Я быстро прошёл селом до моста, в стороне с открытыми освещёнными дверями был клуб, откуда доносились весёлые голоса и смех, ожидался, вероятно, какой-то фильм; затем, как всегда, танцы допоздна, а мне нужно было подняться вверх, в гору, за ней – низина, где, окружённая множеством пристроек, стояла моя школа, в которую выбегано целых десять лет, а чуть дальше и интернат, – и, пройдя через приятно похрупывающую наледь озёрной протоки, я, замедляя шаг, приблизился к нему...

Сквозь длинные светлые шторы сильно пробивался яркий свет, нарядно высвечиваясь на протаявшей угольно-чёрной земле, чеканно отражая застывшие лужицы и хрусталики стёкол возле ещё не застеклённой полностью пристройки к интернату, из которой, если взобраться на поперечную лесину, прямо к косяку, можно чудесно разглядеть, как сидят за общим столом девушки, готовясь к занятиям, и есть ли среди них Нина...

Некоторое время я бездумно топтался подле пристройки, затем раз и другой обошёл вокруг интерната, тоскливо поглядывая в высокое, тонким холодом дышащее небо с льдисто серебрящимися звёздочками, – и, наконец, решившись, взобрался в оконный проём, осторожно придерживая коробку за шёлковую ленту. И отсюда, из этой бездонной пропасти, вздохнув, потянулся на носках и сверху через штору заглянул в комнату...

По обеим сторонам стола вразноклонку сидели ученицы и прилежно готовились: одни читали, другие старательно писали в тетрадях, и у них там, в уютной комнате, было так хорошо и, наверное, очень тепло... В какую-то минуту ко мне необычайно остро пришло ощущение одиночества, и я даже слышал, как под нейлоновой рубашкой стеснённо билось моё сердце...

Суживая глаза, я неожиданно увидел Нину: она склонилась над белым листочком, капризно сдвинув нижнюю губу, отчего казалась независимой и одновременно беззащитной; рыжеватые длинные волосы лёгкими завитками мягко касались лица, виделся лишь матовый маленький носик...

Спрыгнув на землю, я скоро дошагал до крыльца и остановился: если сейчас не решусь – не прощу себе никогда. Постучав в дверь, слабо удивился звуку: какой-то костяной, безжизненный; подождав, побарабанил решительнее – и отшагнул вбок, за дверь. Погодя, задвижка железно загремела, кто-то вышел, постоял, прислушиваясь, – и затворили обратно. Сжав зубы, я повторил – и тотчас дверь распахнулась, отскочить не удалось, – передо мной в простеньком халатике была Нинина подруга. Узнав, всплеснула руками и, мило рассмеявшись, заскочила обратно. Сейчас я увижу Нину...

А дальше – как во сне: стоящая в растерянности Нина, блеск её расширенных синих глаз... и я, бредущий следом за ней по коридору, – и затем какая-то комната, где нет никого, лишь только мы с ней вдвоём, стук молодого сердца в тишине, запомнившейся на всю жизнь, а ещё два стула, на которые мы садимся друг подле друга. И бесконечно медленно тает сказочное время нашей встречи, уходящей в вечность...

Спохватившись, я протягиваю свою голубую коробку... Нина робко снимает ленту: ясноглазая кукла в платье цвета первого снега смотрит на неё, и руки её чуть разведены, словно бы тоже изумлённые встречей...

 – Это мне?.. – шепчет Нина, а я, совершенно разбитый необыкновенными горячими ударами в висках, лишь молча киваю, не в силах ответить.

 – Нина, – заглянула подруга, – сейчас воспитатель будет!

Испугавшись, словно маленькие, этого ещё молоденького учителя истории с красивым, мрачноватым и отстранённым лицом, мы быстро встали, оказавшись лицом к лицу; густые тёмные ресницы Нины поднялись и опустились, наше тихое дыхание слилось, – и я, туманясь глазами, неверяще ощутил на себе касание мягких и горячих Нининых губ, её вздрагивающие руки, на миг бережно сжавшие мои...

Казалось, обратный путь я летел, оберегая на охватывающих морозом полураскрытых губах дивный поцелуй и не замечая ни спокойной лунной ночи с беспрестанно секущим ветерком, ни раскиданных по увалам обочин пустых кустарников, до жалости одиноких, – как с изумлением понял, что я уже на тропе, выведшей меня к Крутому ручью...

И вдруг – точно властно и внятно позвал невидимый и всесильный голос! – я остановился и медленно, трудно обернулся: оттуда, со стороны тальника, где таинственно и глухо шумел вешний ручей, из мутной туманной мглы двигалась фигура человека во всём длинном и белом, с низко склонённой светлой головой...

И хотя видение также быстро потеряло свои призрачные очертания, исчезло, словно его и вовсе не было, – я, сжавшись, не двигался с места, с предельным напряжением сердца вслушиваясь в то, происходящее во мне, чему ещё с долгой мучительностью буду искать ответ, но уже теперь с непостижимой ясностью ощущая, как подымается чувство чего-то неизведанно-нового, чистого, доброго – и близости со всеми, живущими вместе со мной...

* * *

На другой день мне передали маленький серенький листочек с мелкими чёрными и строгими буквами – повестку, и оба нелёгких года солдатской службы в далёкой Белоруссии я аккуратно – день в день – писал моей Нине безответные письма; и только насовсем вернувшись домой, узналось, что она после школы вышла замуж за своего учителя истории с красивым, отстранённым лицом, и что они вполне счастливы, хотя давно покинули родные места...

А мне все эти годы, а значит уже навсегда, великая память первой любви – милосердно и бескорыстно – даёт удивительные силы жить и помогать другим.

Комментариев:

Вверх

Вверх