| |
* * *
Поутихли в сердце страсти
Власть от Бога нам дана.
Ни достатка нет, ни счастья,
Есть разлады и война.
Да, за праведное дело
Погибают сыновья.
Но и жертвам есть пределы,
У побед своя цена.
Позови народ свой сирый
К счастью в зареве берез,
Он за ним пройдет полмира
Безоружный, как Христос.
2025
* * *
Нам все дается через слезы.
И первый внеутробный крик,
И юности благие грезы,
И наш родительский язык.
Мы строим так или иначе
Свои дворцы и шалаши,
Свои просчеты и удачи
Сквозь слезы праведной души.
Любовь, как нищая бродяжка,
Стоит на паперти страстей
И слезно просит нежной ласки
У бытом загнанных людей.
Нам слезы утишают боли
Потерь любимых – месть богов.
И примиряют нас в неволе
Законов, правил и долгов.
Приходят к нам, как жизни проза,
В минуты светлой тишины
Невидимые миру слезы
Как искупление вины.
2025
* * *
Не умирают безвозвратно.
Смерть - только миг небытия.
И человек, и государства,
И старый тополь у ручья
Починены круговращенью:
Жить, умирать и снова жить.
И потому полна значенья
Судеб связующая нить.
Молясь о близких у Престола,
Мы просим души их принять,
Не вняв ответному их слову,
Что нам пора себя спасать.
Все беспощадней ангел падший,
И никого, кто б мог помочь,
Но свет звезды давно погасшей
Пронзает гибельную ночь.
Вобравший вековые скрепы
Народов, живших, как семья,
Кто обживал леса и степи,
Снегов бескрайность и моря
Он возвращает нам надежды
И мужество в борьбе с врагом.
Он говорит: "Как было прежде,
Вернётся в облике другом".
Не умирают безвозвратно.
И образ преданной страны
Так упоительно и властно
Приходит в утренние сны.
2025
* * *
Я люблю ту великую, грешную,
Ту, ушедшую в вечность страну,
И за веру ее сумасшедшую,
И за праведную вину.
Не просила у мира, не кланялась,
Берегла свою честь испокон.
И прости ее, Боже, что каялась
Не у тех, к сожаленью, икон.
Было все – упоенье победами,
Были всякие годы и дни,
Но над всеми смертями и бедами
Было что-то, что небу сродни.
И когда-нибудь праздные гости
Спросят новых вселенских святых:
– Что за звезды горят на погосте?
И услышат:
– Молитесь за них.
1996
* * *
Если верить ему, если верить ему,
Старику, что проходит
под окнами поздними,
То, наверно, затем и придумали тьму,
Чтобы мог он гулять с фокстерьером
под звёздами.
Он идёт, каждый шаг примеряя к земле,
Голова его поднята, словно у маршала,
В такт качается торс так,
как будто в седле
Он сидит,
объезжая войска между маршами.
Этот странный старик с фоксом на поводке
Никогда, никогда не посмотрит
на встречного,
Словно ждёт он мгновенья,
когда вдалеке
Зов упрямый послышится времени вечного.
Он приходит оттуда,
где встала стена
Очень старого дома, готового к сносу,
И её так легко закрывает спина
Старика, словно он
трёхметрового роста.
Он приходит оттуда,
где уличный свет
Пробивается правильной формы квадратом,
Он проходит один,
но мне кажется вслед,
Вслед за ним неотступно шагают солдаты.
Бросив сильные пальцы
за борт пиджака,
Он проходит под светом зашторенных окон
Я боюсь,
я боюсь иногда старика,
Я боюсь его глаз, его взгляда высокого.
Но когда у меня дел и мыслей разброд
И душа не находит опоры и веры,
Я с таким облегчением слышу:
идёт
Тяжело и упрямо
старик с фокстерьером.
МОЛЕНИЕ О МАТЕРИ
Снег.
Порадуйся снегу. Холодный озноб
То ли стыд, то ли позднюю горечь разбудит.
И остудит не болью обласканный лоб,
А уставшую душу любезно остудит.
Не излечит, а только подарит на миг
Состоянье причастности к чистому свету.
И возникнет над белой равниною лик,
Среди нас, среди грешных, которого нету.
На страницах полей, неподвластных пока
Нашим трудным заботам о хлебе насущном,
Белой вязью на белом струится строка
Из неведомой книги о главном и сущем.
И захочет душа эти знаки понять,
Полетит над снегами в неясной тревоге
И увидит:
Стоит одинокая мать
На пустынной, холодной, на русской дороге.
И увидит еще, как поземка метет,
Заметая грядущее вечным исходом,
И привычную боль милосердно вернет,
Чтобы мы не забыли, откуда мы родом.
А когда возвернется, неся на горбу
Несговорчивой памяти тяжкую ношу,
Помолись за того, кто не проклял судьбу,
Сам себе говоря, что бывает и горше.
* * *
Я жил в краю нечитаных газет,
Немых магнитофонов и транзисторов.
Шумела роща, лился тихий свет,
И пели птицы по утрам неистово.
Хозяйка приносила молоко
В каким-то чудом уцелевшей крынке.
И за рекой лежали высоко
Нетронутые плугами суглинки.
Здесь женщины ходили не спеша,
Мужчины никуда не торопились,
И даже два мордастых малыша,
Казалось, целый век в песке возились.
И все во мне тогда пошло вразнос:
Душа обмякла, мельтешило тело,
И мысли поднялись
в свой полный рост,
И совесть уговоров не хотела.
Я вдруг увидел, что вокруг живет
Какой-то странный мир
мильонолиций,
И в вечной непреложности забот
То умирает, то опять родится.
Что он меня не знает, я — его,
Хотя наверно никого нет ближе,
Как будто я ушел так далеко,
Что ни его, ни сам себя не вижу.
Луга и рощи, взгорок за рекой,
Живые птахи, муравьи и твари...
Я знал, что этот мир всегда со мной,
Но вдруг впервые понял: а всегда ли?
А может быть, вся меньшая родня,
Мой дом земной,
пришли в противоречье
Со всем, что совершаю ныне я
Во имя и на благо человечье?
Я поклонился птахам и полям
И душу на смирение настроил.
Я подошел к мордастым малышам,
И из песка ковчег для них построил.
1986
***
На старинной гравюре,
где небо вразлет
Разметалось над полем,
Где ворон клюет
На дороге ячменные зерна,
Где легко и упруго
скользят облака,
Где не то, чтобы дни и года,
А века
Исчезают, как листья, покорно.
На старинной гравюре,
где сонный покой
От осокоря льется,
И на водопой
Пастушонок торопит отару,
Там душа и пространство
себя обретя,
Так слились воедино,
как мать и дитя,
Как два промысла божьего дара.
В окнах сумерки гаснут, стирая тона,
Размывая границы гравюры и сна,
Поля этого, этой дороги.
Нет отары давно и ее пастушка,
Бесприютен пустырь,
тяжелы облака,
И исполнено небо тревоги.
На асфальте дорожном
не зерна, а тлен,
Задохнулось пространство
в нашествии стен,
В бесконечности небо зловеще.
Но минувшее память жестоко хранит.
На обломке осокоря ворон сидит,
И возмездье в глазах его вещих.
1990
***
Николаю Дорошенко
Вот и затихли церковные звоны.
Храм опустел. Затворили ворота.
Мальчик стоит у надвратной иконы.
Странно, как странно знакомо
в нём что-то.
В рваных штанишках
чуть выше коленей,
Перепоясана скруткой рубаха.
Бродят по стенам вечерние тени.
Мальчик глаза закрывает от страха.
Шепчет о чём-то бессвязно, невнятно,
Быстро уходит, почти убегает…
Годы пройдут.
Он вернётся обратно
К храму, где Образ над входом сияет.
Встанет смиренно, застынет у двери,
Будто бы вспомнит того… что из детства.
И переступит порог.
И поверит,
И ощутит эту веру всем сердцем.
С этой поры он, земному не чуждый,
Будет молить об одном только небо,
Чтобы среди лихолетья и нужды
Не позабыть вкус насущного хлеба.
|
* * *
Куковала кукушка над Росью рекой.
Куковала вещунья три дня и три вечера.
Будто что-то ждала.
Но никто той порой
Не слыхал на Руси ее голоса вещего.
Куковала она от зари до зари.
Не испила ни капли,
Не съела ни маковки.
А как третий закат краснотал заварил,
Пала замертво в травы, что росами плакали.
И поднял ее волхв – длинноликий старик,
Посмотрел на сердечную серыми бельмами,
И леса содрогнул человеческий крик,
И поплыл непонятный над русскими землями.
С этой самой поры заприметил волхва
Некрещеный народ в городищах и селищах.
И в сомненьи великом внимал он словам
Длинноликого старца, седины жалеючи,
У продымленных срубов и стылых костров
Молча слушали росы с ухмылкою гордой,
Как повергнут Перуна с крутых берегов
На потеху монахам и вражеским ордам.
Волхв сулил, что воздвигнут на русских горбах
Божьи храмы и княжьи хоромы бессчетно,
Что проступит сквозь холст домотканых рубах,
Так предсказывал он,
соль от крови и пота.
Он вещал про великую новую Русь,
И взлетали крылато тяжелые вежды,
И тонула в бездонных глазах его грусть,
И упрямым огнем загорались надежды.
Но порой непонятен был старца язык,
Странны мысли его,
а сказания дики.
И прослыл он блаженным, кудесник-старик,
Ибо разум угас не седом его лике.
* * *
Гаснет день над Угрой.
Всё настойчивей запах сирени.
В небе ласточки чертят круги
высоко, высоко.
Выходи на крыльцо.
Посидим на остывшей ступени.
Пусть душа отдохнёт
от всего, что от нас далеко.
Всё равно не понять
эту жизнь, это время летящее,
словно есть тот предел,
за которым закончится бег.
Всё равно не понять,
что же было у нас настоящее,
и зачем в этот мир сотворённый
пришел человек?
Сквозь ракитную зелень
виднеется солнце закатное,
погружается в сонный туман
городок за рекой.
И дома, и над церковью купол
как будто бы ватные,
И во всём этом странный
и грустный, предвечный покой.
Может выпало время
для тихого праздника лени
или это усталость
от прожитых миром веков...
Выходи на крыльцо.
Посидим на остывшей ступени,
пусть душа отдохнёт
от всего, что от нас далеко.
2014
***
Внуку моему Максу
Мы в войну не играли.
Мы жили войной,
Фронтовыми вестями,
солдатскими письмами,
Материнскими плачами,
горькой нуждой
И еще ожиданьем побед
над фашистами.
Жили взрослой заботой
и скудным пайком,
Отводили от взрослых
глаза горевые,
Похоронкам не веря,
писали тайком
Письма нашим отцам
в адреса полевые.
Мы на фронт убегали,
таясь в поездах,
Нас ловили и снова
домой возвращали.
Полыхала война
в наших детских сердцах,
И во сне мы по танкам
немецким стреляли.
Утром все возвращалось
на горестный круг.
А потом – День Победы
и слезы, и встречи…
…Бой прервав на компьютере
спросит мой внук:
– Как в войну вы играли?
И я не отвечу.
2017
***
Женщина сидела у реки,
Обхватив озяблые колени.
Было в ней все поровну: и лени,
И любви негромкой, и тоски.
Набегали волны на песок,
Возле ног ее ложась доверчиво,
Свет чуть обозначенного вечера
Был над ней прозрачен и высок.
Что она ждала, какая даль
В забытьи привиделась недолгом:
Желтый домик где-то по-над Волгой,
Глаз родных тревожная печаль?
Или неожиданный покой
Был всего дороже в то мгновенье,
Мыслей ускользающие тени,
Вечный свет, рождаемый рекой?
Или чьей-то воле вопреки
Время в восхитительном капризе
Набросало вечер на эскизе
С женщиной, сидящей у реки.
1996
ЛЕГЕНДА О БАХЧИСАРАЙСКОМ ФОНТАНЕ
(Из цикла "Странник")
« – О нем немало сложено легенд,
Одна из коих в пушкинской оправе.
Послушай о другой.
На склоне лет
Владыка Крыма, почивавший в славе,
Раба, по камню мастера, позвал
И, возлегая на коврах, сказал:
– Ты видишь, грек, я немощен и стар.
Жизнь отшумела белопенным морем.
Жестокосердным слыл я у татар,
А у врагов – исчадьем зла и горя.
Немало у мужчин занятий есть.
Быть воином – всего превыше честь.
Хороший конь и сабля, и стрела –
Что лучше их аллах создал на свете?
Но жизнь, ты видишь, грек, почти прошла.
Что я оставлю родине и детям?
Бессилен перед временем наш прах,
Но сабли след останется в веках.
Я истреблял селенья, племена,
Сжигал детей, не ведая предела
Своей жестокости. Но ни одна
Слеза в моих глазах не заблестела.
Кто воином навек себя нарек,
Тот должен быть бесстрашен и жесток.
Мать и отец, когда я ханом стал,
Повисли, как хомут на иноходце.
Молила мать, но я ее прогнал.
Отец проклял – над ним померкло солнце.
Как камни гор, во мне молчала кровь.
И в пепел обратил я отчий кров.
Друзья клялись мне в верности своей.
Друзья у властелина... не смешно ли?
На сердце становилось веселей,
Когда я слышал крики их от боли.
Я знаю подданных, рабов и слуг,
Но я не знаю, что такое – друг.
Ты хочешь, грек, спросить: была ли та,
Что воина покорностью пленила?
Была ли женщина, чья красота
Слезой любви мне сердце растопила?
Любил ли я, и был ли я любим,
Не пленницей, а женщиной храним?
Так знай: букет гарема моего
так свеж и так прекрасен среди прочих,
Что на Востоке нету никого,
Кто зрел такой бездонной глуби очи.
И не одна шептала мне: “Люблю!
Велишь – любую чашу изопью”.
И я велел.
Мне нравилось смотреть,
Как красота вся растворялась в страхе,
Как над любовью властвовала смерть,
И страсть и нежность исчезали в прахе.
И никогда, – ты слышишь? Никогда!
Не знал я в жизни слезного стыда.
Возьми же мрамор и гранит любой,
Все золото, но за три дня – не боле,
Воздвигни памятник.
И в нем воспой
Мужское сердце, мужество и волю.
Тот памятник, что сотворишь ты, грек,
Пускай прославит воина навек.
И каждый, кто посмотрит на него,
Увидит ярость жгучую, как пламень,
Суровое, безмолвное чело
И вместо сердца не дробимый камень.
Такой завет оставлю я векам
И родине, и детям, и врагам.
Прошло три дня.
И хана принесли
К трем высеченным чашам из гранита.
Склонился грек в поклоне до земли.
Поодаль чуть лежали аксомиты
И золото, и разноцветный сор –
Каменья крымских и булгарских гор.
В три яруса стояли чаши те.
И каждая наполнена до края
Прозрачной в непорочной чистоте
Водой из родников Бахчисарая.
Пытливо хан провел рукой по ним.
И был гранит у верхних чаш сухим.
И к третьей чаше, медленно скользя
По краю взглядом, перешел владыка.
И не поверил: светлая слеза
Сползала, расплавляя край гранита.
Провел рукой: « – Нет, зреньем я не слаб.
Скажи, зачем заплакал камень, раб?
И грек ответил:
« – О, всесильный хан!
Губя народы и детей сжигая,
Ты можешь приказать не течь слезам.
И не заплакать, если мать родная
Тебя за вероломство проклянет.
Все это так. Посилен этот гнет.
Ты можешь, волей возгордясь своей,
Упрятать боль страдания в улыбке,
Когда любовь и преданных друзей
Осудишь на мучительные пытки.
Не содрогнется сердце от греха.
И будет кожа щек твоих суха.
Послушай, хан!
И я свой прожил век.
И потому не ведаю боязни.
Не может не заплакать человек,
Когда душа – ристалище для казни.
Когда соединились в ней одной
И гнев, и месть, и промысел войной.
Не мог создать такого сердца Бог.
Нет сил таких, чтоб вынести все вместе.
Пусть плачет камень, если ты не смог,
Неся о зле и покаяньи вести.
Казни меня. Но не вольна и смерть
Меня заставить палача воспеть».
...Он возле чаш казнен был, словно вор.
Хан пережил раба на две лишь ночи.
И чаша третья плачет до сих пор
О воине, чье сердце слезы точат.
Еще о том, кто молится во мгле
О всех жестоких душах на земле.
|
