Наталья Егорова

Наталья ЕГОРОВА (Смоленск)

Стихотворения из книги
«СИЯНЬЕ МИРА, БЬЮЩЕЕ ЗА КРАЙ»

* * *
Когда я вышла в путь в рассвете детства раннем,
Гудел седым холмам морей глубокий вздох,
И маленькой душе привиделся бескрайним
Поющий шар Земли в подпалинах дорог.

Весь мир играл у ног – огромный, как дорога,
И дружелюбно звал решиться и пойти:
«Ступи один шажок, потом еще немного,
И не заметишь, как осилишь все пути».
 
И я шагнула в свет – в разверстый трепет дали,
В лавинный ропот рощ, в лебяжью стаю лет,
В широкий шорох волн, где всех веков печали
На золотом песке чертили легкий след.

Я полюбила вас – старухи в нищих хатах,
Студенты и бомжи в столичной тьме огней.
И стала я, как Крез,  пожизненно богата
Тревогами ветров и вольностью дождей.
 
И я вместила весь мой мир в рассвете раннем –
Лесов протяжный шум, морей соленый вздох,
Тяжелые дымы проснувшихся окраин,
Клубящуюся пыль полуденных дорог.

А тихая Земля в прибрежной белой пене
Играла, как дитя с ракушкою в руке,             
И вечный океан веков и поколений
Гудел, чертя пути на золотом песке.

И ты летела в путь, срывая звезд орбиты,
На сильном, молодом, сияющем крыле,
Забыв миров печаль, простив веков обиды,
Огромная душа на маленькой Земле.
2021

* * *
Дрожит росой небесный белый крин,
Где с милосердьем слита чистота,
Когда монашка с лилией кувшин
Несет к ногам тишайшего Христа.

И каждый раз – как молния, как стон:
– О, Кто распят был и зачем распят? –
И лилией белеет Твой хитон
В алтарной мгле вселенных и лампад.

Христос мой тихий! Лилия Небес!
По Галилее среди рощ и скал
Ты шел земной судьбе наперерез
И лилии тяжелые срывал.

Так мы, беспечно споря о своем, –
Смешная озорная детвора, –
Ромашки и гвоздики вольно рвем
В изрытых поймах старого Днепра.

И вдруг нас настигает, словно гром,
Открытый голос правды и вины.
Мы поднимаем головы – и ждем
Ответа напряженной вышины.

Над храмом разоренным облака.
И город в новостройках и пыли.
И душит сердце смертная тоска,
Как будто мимо главного прошли.

И навсегда душа потрясена
Незнамо чем – невнятным сном? лучом? –
И дышит напряженно глубина,
Где все на свете знает обо всем.

И снятся нам цветы в накрапах рос –
В них с милосердьем слит поющий прах.
И судит мир прощающий Христос –
И лилия сияет на устах.
2015

* * *
В большой стране, которой больше нет,
Я родилась на снежный белый свет.

А вера, что веками грела род,
Таится, дремлет, но вот-вот уйдет.

Чугунный мост. Озябшие дома.
Чужая жизнь, сводящая с ума.

Чужой Москвы – сухой, чужой снежок.
Поддену снег на алый сапожок.

Ты прав, Господь: сама я прах и тлен,
Но больно мне от вечных перемен.

С продрогшей шубки сдую иней дней.
…Оставленная вечностью Твоей…
1999  

ПРАДЕД

Ивану Ефимовичу Евфимову,
священнику деревни Ельша
Поречского уезда Смоленской
губернии, расстрелянному за веру
В 1937 году

Где ты, прадед, русский поп усталый,
В святцах Неба – мученик простой.
Вновь горит на черной рясе алым
Крест церковный, чисто золотой.

Под распевы древней Литургии
Бьется грудкой ласточка о склеп.
И выносишь ты Дары Святые
Из алтарных врат – вино и хлеб.

Благодать земли – твоя работа.
Пахарь духа, вставший от сохи,
Не ленясь, поклоны бил до пота,
Пел псалмы, замаливал грехи.

И, смеясь, цвела твоя округа
От молитвы древней и простой
Синей-синей васильковой вьюгой –
Осиянной Богом красотой.

Мы до сей поры не знаем точно,
Где искать твой неотпетый прах.
Увели тебя чекисты ночью,
Расстреляли в заполярных льдах.

Век мы ждали вести. Век искали
След твоей судьбы – да не нашли.
Лишь сиял над вымершею далью
Светлый столп от неба до земли.

Где ты, Русь? Колодец сгнил у стога.
Черны избы. Луч зари угас.
Только ангел посреди острога
Все поет: «Помилуй, Боже, нас!»
1998

* * *
      В.В. Ильину
Разроют волны берег незнакомый.
Славянский витязь – спит в эгейской ночи.
Рокочет меч о золото шелома:
– Русиния, чарующая очи!

О русской Трое – плачет Пенелопа.
Белей бересты – свет на римских лицах.
О чем поешь, надменная Европа?
Открыла пасть этрусская волчица.

Вы гнали нас – и с наших копий ели,
Но роет землю нищий археолог.
Поет дельфин в славянской колыбели,
Что путь вражды, как сон Елены, долг.

А русский витязь – держит солнце битвы.
От тибрских скал – до жерла критской ночи
Семь тысяч лет прибой шумит молитву:
– Русиния, чарующая очи!

Семь тысяч лет – мы сыты русским горем
В бинтах изгнанья, в нищих лазаретах.
Плач Ярославны – над Эгейским морем.
Ты, медсестрица, спой Днепру об этом.

Зигзицей взвейся над земным шеломом.
Шмелихой жаль морских течений реи.
В тайге мы – дома, и в пустыне – дома.
Ответь же миру, чьи мы – русичеи.

Но горше слез, сильнее нашей жизни
Тайга, да степь, да избы вдоль обочин –
Тоска земная по земной отчизне –
Русиния, чарующая очи.
2000

* * *
И опять упаду я в кислицу и мхи
И вдохну этот запах, понятный до слез,
Будто плакал ребенок, слагая стихи,
Да слова потрясенные ветер унес.

И пойду я туда, где мурашек следы,
Где погладит черемуха по голове,
И дурманом фиалки пахнет от воды,
И пронзительно ландыш запахнет в траве.

Этой речью без слов в трепетанье лучей,
И с Творцом, и с творением соединены,
Пахнут Богу леса на исходе ночей,
Пахнут Богу цветы на исходе весны.

И открыты миры этим духам лесов,
Этой речи без слов, этой вечной любви.
О, как множится в чаще число голосов!
Как свободны в таинственной жизни они!

Брать легко им лучи и легко отдавать
Этот хвоей и прелью дрожащий эфир.
И зачем познавать им и что познавать,
Если в льющемся духе содержится мир?

Если в сторону облака тянутся сны
В переводе со света на запах и цвет,
И все гуще над бором покров тишины –
Ибо тайн у Творца от творения нет.
2014

ВОЛОКОВАЯ

Черны чугунки, и старинные живы ухваты,
И угли в золе полыхают, как звезды в ночи.
Ты крестишь порог и гостей приглашаешь у хату,
И ставишь картоху в остывшем горшке на печи.

И шепчешь устало, по углям былое читая,
А Каспля шумит и как щуку хранит твою весть,
Что волок лежал за деревнею Волоковая,
Ведь тысячу лет простояла над озером весь.

Ты многое помнишь о веке жестоком и грубом.
Твой парус серел, и была тебе смерть нипочем.
Но сжег твои всходы литвинин по имени Ругор
И жар разбросал в твоей печке тяжелым мечом.

Ты дровы бросала – ни бед, ни годов не считая.
Но вилы взяла и ушла в партизаны родня.
Под свисты шрапнели ты выпекла хлеб для Барклая.
А пленный французик дрожал и дрожал у огня.

Пришла немчура – старой бабой, от горя горбатой,
Кричала: «Уйди!» – и внучка заслоняла собой.
Корову убили. Сожгли твою вечную хату.
Осталась лишь печка с дымящею гневно трубой.

И сколько жила ты – войной полыхала равнина,
И вечные всходы болезнью сжигала роса.
А ты все ждала в партизаны сбежавшего сына
И Бога молила, чтоб дочку хранили леса.

Ты черные руки положишь на белую скатерть.
Кто был здесь в гостях – позавяжешь на память узлы.
Разломишь картоху – великая вечная Матерь,
Вся в черных морщинах чернее земли и золы.

Зарю над деревней твоей повернуло на полночь,
И звезды над Касплей на волок идут посолонь.
Ты смотришь во мрак и, беззубая, шамкаешь: «Помню!»
И в старой печи поднимается Вечный огонь.
2008

* * *
Мама моя, из-под тихих седин
Глянь своим синим сияньем огня,
Ибо не вырвать тебя из глубин
Сердца – не вырвать тебя из меня.

Жизни не вырвать – что жизнь без любви?
Смерти не вырвать – калеке слепой.
Мама моя, говори, говори!
Гладь мои волосы тихой рукой!

Плод твой, таимый до оного дня
В древней, открытой мирам глубине –
Как ты носила когда-то меня,
Так ты сегодня созрела во мне.

Долго ты зрела в дочерней тиши –
Мира основа, вселенская ось.
В необоримых глубинах души
Все с твоей нежностью тихой срослось.

Все я запомнила – голос и взгляд,
Синий-пресиний, как небо весной.
Годы твои никуда не летят.
Вечно во мне ты и вечно со мной.

Синие очи – святые огни.
Родина сердца. Печали покров.
Солнцем и светом прогретые дни.
Сладкое детское счастье без слов.
2013

* * *
Ни зги не видно в глубях ночи темной.
Лишь гул шоссе и дальний лай собак.
И снова беспредельную огромность
Земного мира – выявляет мрак.

А в кронах сосен, в черноту воздетых,
Еще громадней всей земли обочь,
Летят планеты, движутся кометы,
Мерцая, звезды шествуют сквозь ночь.

Равнины спят. Материи унылой
Уже не встать над смертным в полный рост:
Ты, Космос, – Царь. Но беспредельной силой
Связал тебя спасающий Христос.

И потому над речкою и полем
В разумной, шевелящей звезды мгле
Огромною безбрежной Божьей волей
Все движется на небе и земле.

А я – песчинка – говорю с Тобою
Сквозь шелест крон над далью вековой,
И благодать прощенья надо мною
Сильнее смертных звезд над головой.

Ты дал нам дар дерзанья и свободы,
Чтобы смогли мы, жизнь пройдя и смерть,
Преодолеть земную власть природы
И вечным словом – звездам повелеть. 
2016

ГЖАТСК

Летел Гагарин в небе над страною.
Жила в прибрежном яворе звезда.
У кладбища за Гжатью под луною
Цвела зеленоватая вода.

А в церкви, уцелевшей от разрухи,
Качая ив могильных корабли,
О Боге пели древние старухи
И раскрывали Небо для Земли.

Мы, дети, затаясь в речных ракитах,
Желали знать неведомое нам:
Как в звездах свечек гроб плывет открытый
И, словно космос, дышит светом храм?

Но в голосах, дрожащих перед Богом,
Такая вера била током слез,
Что смерть ушла. И в дальнюю дорогу
Живою взял почившую Христос.

Истерлась плоть в горниле превращений.
Истерло время вкус земной беды.
Старуха, Марьей званная в крещенье,
С какой пришла, с какой ушла звезды?

…А Гжать за храмом делалась все тише,
И говорил со звезд могучий Дух,
Что всех орбит и всех планет превыше
Вот это пенье скорбное старух.

Что где-то там, причастный тайнам Духа,
Летит Гагарин в вечной звездной мгле,
Пока поет последняя старуха
В забытой церкви Богу – о Земле.
2003

* * *
Горят мне звезды, говорит мне рок,
Грозит мне смерть, смакуя слово «прах».
Но солнцем жжет огонь в разрывах строк
И вспыхивает вьюгами в мирах.
 
А в подворотне старенький фонарь
Скрипит всю ночь – киваю фонарю.
В морозный шарф закутавшись, январь
Летит по льдинам… Я опять люблю…

И учит непрожитая зима
Вставать со льда, собрав осколки сил.
…Но что мне целый мир, коль я сама –
Вселенная в снегу ночных светил!..
2009

* * *
В коричневых платьицах выше колена
Застыли у школы в сиренях и сини
Морозкина Оля, Крещенская Лена,
Садковская Лена и я вместе с ними.

– Что будет? – спросила Крещенская Лена.
– Все будет! – Морозкина Оля сказала.
А мне показалась судьба сокровенной,
И я, засмущавшись, в ответ промолчала.
.
Провинции полдни в проулках таились,
Бросая нам розы и взгляды косые.
А впрочем, не слишком ли мы опустились,
Провинцией называя Россию?

И мы, как могли, полюбили округу,
Сложили окрестность, и землю, и воду,
В заботах насущных промчались по кругу,
Повсюду ища бытие и свободу.

Любовью побило, бедою побило,
Судьбой по другим городам разбросало.
Да сколько всего еще разного было!
А я подглядела и вскользь записала.

Цвели нам сирени, маячили грозы,
Рабочие дни завершала усталость.
Душили проблемы, туманили слезы,
Но много любилось и много прощалось.

А трудно ли было все это осилить?
На этот вопрос мы ответим едва ли.
Но жизнь мы прошли и сложили Россию,
Какую мы знали и понимали.

Простую Россию – с недолей и долей,
Охапкой сирени, крестом небосвода,
Со всем, чему вряд ли научишься в школе,
Но это и есть бытие и свобода.
2016

* * *
О, прекрасен ты, мир, в переплете весны –
И сверкают твои межпланетные сны
Как посланцы мечты – без порока.
А о том, что ты груб и безумно жесток,
Я когда-то забыла дослушать урок,
Навсегда убежавши с урока!

Эти взрослые глупости мне не нужны –
Я люблю в крутобокой плавильне весны
Острый запах запретной свободы –
Дерзость быть вопреки, перейдя за черту,
Жить, распахнутой настежь, и душ высоту,
Что идут по судьбе, как по водам.

В древнем мире своем, в вольном детстве своем,
Я, забывшись, слилась навсегда с бытием –
Безоглядно, всерьез, без остатка.
Перемазалась солнцем в горячем песке,
Засмеялась, упрятав грозу в кулаке,
Над обрывом сверкнула касаткой.

И простор захватила потоком огня
Жизнь, текущая шире и дальше меня
Золотым полыханьем без края,
В каждом волю сверчащем пропащем сверчке,
В каждом рот разевающем глупом мальке,
В каждом грозном дыхании мая.

Бесконечный, дразнящий поток бытия,
Ты окликни меня – ты наполни меня!
Неоглядный, живой, беспредельный!
Я – девчонка в твоем городском тупике.
Я – словечко на остром твоем языке.
Я – мишень твоей боли прицельной.

Что там перечень дивных чудес и красот –
Вот сейчас – засверкает, пальнет, громыхнет!
Встав у края, кулак разжимаю:
– Как тебя называть, молодая гроза?
А она, рассверкавшись, хохочет в глаза
Бесподобным раскатом:
                                         – Не зна-а-а-а-ю!!!

Не вини же виной, не кори меня злом,
Я упрямо жила свою жизнь о другом,
Все узнав и простивши на свете.
От грозы и любви – всем влюбленным привет!
А о том, что ни смерти, ни тления нет –
Знают даже наивные дети.
2017

* * *
С легких весел срываются брызги вразлет.
Острова в красных соснах тихи.
Собери мне кувшинки с окрестных болот
И пусти по теченью в стихи.

В скрипах ржавых уключин возьмем мы взаймы
Тайный говор другой красоты,
И в зеленые струи прогнутся с кормы
Длинных стеблей литые жгуты.

Я жила, как кувшинка озер и болот:
Донный стебель толкнув в никуда,
Выплывала над глубями темных свобод,
Чтоб цветок не накрыла вода.

На губах отцветал неуслышанный стих –
Звук крушения, вкус лебеды.
Но держала я голову выше других,
Золотую – над топью беды.

Мир тянулся сорвать, не по-детски жесток,
Заплести меня в чей-то венок.
Но пружинистый стебель звенел про исток,
Вглубь толкал непокорный цветок.

И посмела я сердцем живым уцелеть
В темной тине и омутах вод.
И посмела я песню по-своему спеть
О застойном дыханье болот.

О теченьях и илах на сумрачном дне,
О зеленой речушек крови,
О таинственной древней озер глубине,
Что меня родила для любви.
2010

ПАПИН КОЛОДЕЦ

Скрипели стволы, обрастая корявой корою,
А кроны смыкались, мерцающей вязью легки.
И вырыл отец мой колодец под старой ветлою,
Ведь ивы живут там, где бьют из земли родники.

Он пот вытирал фронтовою рубахой с исподу,
И ладил лопату под руку – как с детства привык.
И землю носил, и вычерпывал ведрами воду.
И сруб золотился. И бил потаенный родник.

Там жили – сиянье, лягушки, пугливые тени,
Ручной головастик, веселый жучок-плавунец.
Мы воду носили под жадные корни растений,
И в небо смотрел с затаенною мыслью отец.

Но годы промчались. Наш дом утонул в сухостое.
И сад наш зарос, не вспоенный водою живой.
А старый колодец давно затянуло землею,
И след его слабый давно затянуло травой.

Но знаю я точно – под кучами веток и сора
Есть тайный родник, не иссякший за годы утрат.
И тихий колодец сияет в разломе простора,
Где синие ивы над прошлым шатрами шумят.

И что мне с того, что копают одною лопатой
Могилу и грядку, поющий колодец и дот.
Мне снится под утро, что детство, и есть еще папа,
И входит лопата в суглинки небесных пород.

И есть еще – сад. Есть – колодец небесного свода.
Есть – вера и ум. Есть – упрямая твердость руки.
И жажду я, Господи. Жажду – как жаждет природа.
И память отца говорит мне, где бьют родники.
2017

* * *
Отведи меня, дедушка, в детство за белой горой
По тропинке из вечного снега, что лег между нами.
Там летят рысаки в алых лентах сквозь парк городской
И с лотков расписных бабы в шубах торгуют блинами.

Там дымят самовары. В аллеях стоят терема.
Праздник Русской зимы – и лепные фигуры из снега.
Там царевич и волк, а на ветке жар-птица сама.
И герой-космонавт рядом с пушкинским вещим Олегом.

Повернулся к концу с середины двадцатый наш век.
Сказка с космосом спорит в пространстве зимы небывалом.
Кто такое слепил? Кто раскрасил сияющий снег
Золотым, голубым, полыхающим синим и алым?!

Стар и мал – мы стоим, счет седым временам потеряв.
Два ребенка извечных – большие глаза проглядели!
Посмотри, посмотри, как веселый Петрушка лукав!
Как на печке летит, обгоняя ракету, Емеля!

Фонари среди хвой. Снегопад. Хорошо-хорошо.
А волшебный фонарь и в метель доведет до ночлега.
Где ты, дедушка? Поздно. Куда ты тихонько ушел
По аллее седой, по тропинке из вечного снега?

А с тобою ушел век двадцатый – кровавый наш век,
Век, разрушивший просто и заново создавший мифы.
А в столетье другом сам себя подменил человек –
Снежный сказочный        ком не втащили на гору Сизифы!

А в столетье другом – одиноко замерзшей душе.
Нету Русской зимы. И в сугробы не прыгнешь с разбега.
Нету снежных фигур на оттаявшей черной меже
Пограничных времен. Да и нету почти уже снега.

Мне идти за тобой. Но еще я не верю тому.
Я играю еще на снегу у проталины черной.
Я еще запускаю снежок в лихолетье и тьму,
Неизвестно зачем покоряясь мечте непокорной.
2022

* * *
Охряный клен. Горящее окно.
Старинный парк в дождях, летящих мимо.
Легко вздохнешь – как все сотворено!
И сразу вспомнишь ясно – все отнимут!

Все не твое – и тело, и душа,
И тихий взгляд рассеянный влюбленный,
И этот мир, что падает, дрожа,
Куда-то в свет осенним красным кленом.

О, кто ты есть, как оказалась здесь,
В горячей вспышке памяти мгновенной
На краткий миг припомнив все, что есть,
В старинном парке на краю вселенной?

А замысел так странен, так велик,
Ответ так прост – ты знала не его ли?
Но ни одна из самых мудрых книг
Не заглушит в груди горячей боли.

Как в детстве, листья соберешь в букет,
И дождь вплетешь в мечты с пристрастьем к чуду.
И вспомнишь всех, кого на свете нет.
А губы вдруг прошепчут – значит, будут!

Гори, Россия, охрой и сурьмой
В косых дождях, в кленовых вихрях тлена.
По гибельной задумке золотой
Ты, как и всё, божественно мгновенна!
2023

* * *
        Анатолию Аврутину
Понимаешь ли, птица,
на ветке сидеть и молчать –
это вовсе не то, что к чему стоило в жизни стремиться.
Надо ветку качнуть, да получше листву раскачать,
надо мир раскачать –
пусть округа летит и кружится!

Надо мысль раскачать –
чтоб летела, звеня и паря,
чтоб качала леса, заполняла долины и воды –
вот тогда запоешь
лучше лучшего соловья,
подчиняя сознанью
веселые смыслы свободы.

Ты на ветке сидишь –
тише тихого. Не шелохнешь
ни резного листа,
ни лежащую в дреме окрестность.
Понимаешь ли, птица,
звенит мне твоя высота
и свистит по ночам
твой пернатый секрет неизвестный.

Ведь когда ты поешь –
ходит громом в лесу тишина,
и с росою глаза
золотые цветы раскрывают.
Перезвона и трелей угрюмая чаща полна.
И сиянья.
И жизни.
Но видишь ли…
Так не бывает.

Будто смысл,
что петлею сужает пространство вокруг,
отлетел от души –
и очнулась душа в укоризне,
засвистала, защелкала юным восторгом – и вдруг
ощутила струенье-течение-пение жизни!

И звучат над землей –
выше смыслов усталой земли,
выше гроз естества,
выше заданной временем темы
все лишенные смысла пернатые птичьи слова,
все рулады твои,
все твои золотые фонемы.
2023

* * *
– Кузнецов! Кузнецов! – Свист и гром восхищения в зале.
Гнев матерых писак. Блеск в глазах у зеленых юнцов.
– Кузнецова громят!
                                        – Кузнецов напечатан в журнале!
– Всех обманом назвал и подделкой поэт Кузнецов!

Это тайный пароль – вздох любви моего поколенья,
Демиург, Святогор, не смирившийся с тягой земной.
Миф о вещем поэте на вечном пределе горенья.
Молчаливая глыба с таинственной речью иной.

Пролетал его конь, догоняя свои же подковы,
Сквозь хазарскую ночь – по космической русской заре.
Поминал его Сергий средь павших бойцов Куликова,
Но погиб он с отцом, на Сапун подорвавшись горе.

А гордыня ли, гений, миров недоступное знанье,
Весть масштабов вселенских – как этот огонь ни зови –
Но спустился он в ад – и соперничал с Дантом в дерзанье,
А влюбившись в Европу – соперничал с Зевсом в любви.

И немели мы все перед русским рокочущим словом,
Кубком отчих громов – огнедышащей правдой отцов.
Ты не русский душой, если ты не читал Кузнецова!
Ты не русский умом, если темен тебе Кузнецов!

И пошел он к Христу через кривду времен, сознавая,
Где начало Любви. И живым прошагал через ад.
И с повозкою слез – русской вестью – добрался до рая.
А увидев Христа – уходить отказался назад.

И прошел он сквозь нас богатырскою молнией света,
Вещим облаком дыма, миры создающим огнем,
Сказкой русского духа, творящего слова кометой,
Вечной верой глубин. Ничего мы не знаем о нем.
2017

САМОРОДОК
(Маленькая поэма)

И там я однажды сронила в сугробы
Тяжелый наследственный крест золотой.
Светлана Кузнецова

Рассказывала мне моя подруга:
В поселке ссыльных, смерти обреченных,
Где Лена мыла золото на камни,
Где зеки жгли далекие заимки
И князь якутов резал русских женок
За веселящий душу чистый спирт,
Она нашла огромный самородок.

Она кричала детям: «Посмотрите,
Что я нашла!» – и хвасталась без меры
Удачливостью детского похода
От зоны смерти – к сытым берегам.
А Лена мыла золото на камни,
И дети одобрительно глядели
И трогали сияющий металл.

А вечером пришла с работы мать.
Запричитала тихо, обреченно:
– Зачем взяла ты в руки самородок,
Зачем ты в дом тащила это горе,
Зачем его не бросила ты в воду,
Зачем не потеряла по дороге!
Затем – надела старую ватовку
И вышла на порог. Уже ложились
На мхи и травы золотые тени,
И солнца шар – огромный самородок –
Несла река в песок, напоминая:
Вот-вот наступит комендантский час.

Зачем приносит нам беду и горе
То, что считали предки божьим даром,
Везением, великою добычей,
Сном золотым праматери Земли?
Но что за дело нам, как жили деды?
Мы сотворили новые законы,
Кресты сорвали и взорвали гены,
И с шумом повернули реки вспять.
А кто рожден во времени жестоком,
Тот целый век несет воспоминанья
О золоте растоптанной любви.

Твердит закон: не сдашь сегодня слиток –
Пойдешь в тюрьму. А если не вернешься
До часа комендантского в поселок –
Пойдешь в тюрьму. Но как вернуться в срок?
Дом коменданта – в двух часах пути.

…И мать бежала по тайге, не помня
Саму себя, сквозь ночь, сбивая ноги,
Цеплялись лапы сосен за ватовку,
Вздымались корни, преграждая путь.
Она успела вовремя.
                                      …Но знала
С тех пор моя подруга: верить счастью –
Ребячье хвастовство и взрослый грех.
Все вывернет завистливая сила,
Все подчинит слепым своим законам,
Все хвастовство, все детские желанья,
Все взрослые бессонные труды,
Всю веру, всю надежду, всю любовь.
Землей рожден ты – в землю ты уйдешь.
И лучше не гоняться за удачей.
…А Лена мыла золото на камни…

Так что ж, усталый золотодобытчик,
Трудись всю жизнь, намой в свое корытце
Две-три крупинки золота и вспомни,
Что жизнь – прошла. Свело подагрой спину,
Скрутила пальцы каторга земли.
Пусть иногда в ладонь намоет память
Былой огонь любви и детской веры,
И вдруг – талант сверкнет как самородок,
И сердце-самородок стуком частым
Подарит миру песню и любовь.
Знай: самородок огненный опасен,
Он порождает многие прозренья
И знанья, и мечты о лучшей жизни.
Пусть твой талант всегда лежит в земле.
…А Лена моет золото на камни…

Да и моя забытая подруга
Давно лежит в земле, как самородок,
И просит прах ее не беспокоить.
Ведь есть в тайге средь каторжных и ссыльных
Простой закон: где золото – там кровь.
2006

В ОПТИНОЙ ПУСТЫНИ

Солнце Оптиной. Охра и просинь
Среднерусских печальных равнин.
И таинственный старец Амвросий
Смотрит в душу из вечных глубин. 

И опять нам, как жизни основы,
Открывает в священной тиши
Тайны вещего русского слова,
Неразгаданной русской души.

Здесь когда-то в страданье вселенском  
Гоголь замысел пестовал свой,
В покаянье рыдал Достоевский, 
О прощенье молился Толстой.

И любой, прикасавшийся к лире,
Долго видел небесные сны, 
Что во всем, совершавшемся в мире, 
Виноваты не кто-то, а мы.

Что любой припадал не однажды
К общей чаще побед и скорбей,
Что творит здесь историю каждый
Даже малою мыслью своей.

И повинное русское слово
Загоралась великим огнем,
И несло этот груз – не условно,
А реально – виновно во всем.

А потом, щебетанием птичьим 
Разливаясь от света сего, 
Побрели мы за отчим величьем, 
Не узнавши о нем ничего.

Не принявши священного груза, 
Потеряли мы дум высоту.  
Заболела заблудшая Муза,
Не припавши навеки к Христу.

И за шумом других поколений 
Не понять нам из шторма зыбей,
Что твердят нам великие тени
Из отмоленной дали своей.
2024

* * *
Нет, широк человек,
слишком даже широк, я бы сузил.
Ф.М. Достоевский «Братья Карамазовы»

Чай подаст проводник. За окном промелькнет семафор,
Полустанок, фонарь. А потом закружит, завихрится,
Загудит во всю ночь белым снегом великий простор –
Не безумен, так смел, кто посмел здесь однажды родиться!

Будто тройка летит – городов затоптав огоньки!
Правит вольный ямщик – никому его не оконфузить!
Да не зря говорят, что мы русской душой широки!
И не зря отвечают, что нас не мешало бы сузить!

Мы душой широки –
                                     ничего нам на свете не жаль!
И за вольную ширь укоришь ты, попутчик, едва ли –
Где тут я? Где тут ты? – Только белая мчащая даль,
Только ветер и снег – и меня не отнимешь от дали!

И не сузишь меня! Кто там слабую руку простер?
Подойди, легковер, и пустым мудрованьям последуй!
И во мне, заклубясь, шевельнется великий простор,
И душа понесется лесами, полями и снегом.

То, что больше меня, без начала, конца и пути,
Снегом выбелит сердце, заставив в небывшее верить.
Здесь давно человек потерялся – его не найти,
Слишком мал он и смертен, и не с чем его соизмерить.

Мы живя не живем – наша жизнь не вмещается в нас.
Лишь планеты летят
                                   да пространства проносятся мимо.
Да с укором глядит вмерзший в небо недвижное Спас,
И душа цепенеет пред высшею силой незримой.

Здесь играет тобой то, что больше пролесков и гор,
Больше вольной мечты,
                                      больше мизерных сил человечьих.
И не может душа уместить этот белый простор!
И не может душа потерять эту снежную вечность!
2020

УЛИТКА

Ты в этом мире медленнее всех.
Ползешь к цветку – и время тратить грех, 
Чтоб наблюдать за медленным движеньем.
Но нет быстрее урагана звезд,
Летящих по спирали млечных верст 
В стремительном витке преображенья.

Куда тебе спешить и почему –
Навек неясно твоему уму 
В пространстве продвижений постепенных. 
Ведь если время не остановить –
Так можно спрятать или закрутить 
В спиральный панцирь медленных вселенных.

Сгорают звезды, пролетают дни, 
Поют пульсары – времени сродни. 
А ты ползешь замедленной дорожкой
По правилам неведомой игры. 
Ведь можно так: свернуть в себя миры – 
И с лепестка цветка топорщить рожки.
2019

* * *
Однажды и мне, если хватит отважного духа
Увидеть судьбу за привычным набором острот,
Придется признаться – теперь я седая старуха,
И это, пожалуй, уже никогда не пройдет.

Седая старуха – я джинсы куплю помоднее,
И, лихо пройдя переулками жизни своей,
Легко примирившись, скажу беспечально – Бог с нею,
Поскольку Господь отмечался надеждою в ней.

И жизни своей, промелькнувшей огнями не мимо,
Озоном любви и грозою сомнений дыша,
Признаюсь я честно, что молодость неистребима,
Как неистребима и в черной печали душа.

И шаг не замедлив, не сбавив веселого пыла,
Открыта для всех, словно в мире не видела зла,
Скажу откровенно, что я ничего не забыла,
Но все сберегая – себе ничего не взяла.

Скажу беспечально, что вечная чаша хмельная
Еще не испита на дружеском пире до дна –
Звенит, не смолкая, по кругу плывет, полыхая,
И манит и дразнит – поскольку бездонна она.

Ты длись, моя жизнь, в бесконечных проулках весенних,
Пока над холмами в высоком и вольном бреду
Гремят соловьи и грохочут шальные сирени –
Покуда сирени цветут в Гефсиманском саду...
2017

НИЩЕНКА С ГОЛУБЯМИ

На соборном дворе крыши белых церквей
Плавят золотом синь голубую.
Облепили убогую сто голубей –
Плечи, руки – поют и воркуют.

Восседают, как ангелы на облаках –
Божьей стае легко и счастливо
На корявых руках, на убогих платках,
На кофтенке, заштопанной криво.

Эта нищая жизнь пролгала, пропила,
В блуд ушла, в проходимца влюбилась.
Нагулявшись, бог весть от кого родила.
Нарожавшись, от горя топилась.

Из-за горьких кручин позабыл ее сын.
Хату отняли добрые люди.
А сегодня слетел голубеющий крин
Из-за туч на иссохшие груди.

И поют, и цветут небеса-голубень
Над смущенной судьбой бесшабашной.
Так всю жизнь ожидаешь обещанный день,
А увидишь спасенье – и страшно.

Вот и нищенка – вольно крылами шумит,
Недоступна мольбам и укорам.
С голубями в зенит поднялась – и летит
Прямо в рай над высоким собором!
2010

* * *
Строил – вор, воровавший без меры.
Лил оклады – ослепший старик.
Горький пьяница, пропивший веру,
Благодатный расписывал лик.

В новом храме, построенном наспех,
Наспех – юных венчают на брак,
Крестят – наспех, соборуют – наспех,
Отпевают – неведомо как.

Храм сияет в отравленных водах
Златоверхою шапкой своей,
И, дичась, отступает природа
От его облученных камней.

Мира страшного слепок мгновенный!
За какой же избыток души
Как стрекозы, легки твои стены,
Как цветы, купола хороши?

И кому по велению свыше
Нищий мальчик поет в снегопад,
Что Христос не разбойникам книжным –
Всем блудницам и мытарям брат.
1999

* * *
Чтобы измерить тяжесть детских слез –
Найду ли в мире меры и весы?
Мы с бабушкой бродили вдоль берез
У железнодорожной полосы.

Как два ребенка тихих – стар и мал –
Глаза раскрыв, впивали белый свет,
И мир нам травы щедро называл
И стрекозы чертил прозрачный след.

Даль под певучей тучею цвела.
Рос боровик. Гремел веселый гром.
Но бабушка однажды умерла,
А рощу порубили топором.

Чиновник проявил ненужный пыл,
Или деревьям старым вышел срок –
Но красным полыхал и алым плыл
На белых пнях застывший лавой сок.

Идут на землю за весной весна,
Но та весна мне снится вновь и вновь –
Узнала я, что кровь берез красна
И горяча, как человечья кровь.

Ведь остро чует наше естество
В лесах, сквозных от крон и до корней,
Берез и душ исконное родство –
А разве что-то может быть сильней?

И родина, завещанная нам –
Священный узел кровяных систем,
Где кровь людей стекает по корням
И кровь берез струею бьет из вен.

Прощай же, чудо – свет и волшебство
Людей и рощ – прозрачных детских тем.
Я свято помню кровное родство,
Которое не заменить ничем.
2013

* * *
Из нахлынувших противоречий
Ни исхода, ни выхода нет.
Никогда не мечтала о встрече –
Мы не виделись тысячу лет!

Повстречала в кафе у вокзала,
Растерялась – о чем говорить?
Никогда тебя не вспоминала –
Никогда не пыталась забыть.

Но, ладонью ладони касаясь,
Не скрываясь от прошлого – в лоб –
Говорим мы с тобою, сбиваясь,
Безрассудно, сумбурно, взахлеб.

Чем мы в юности давней горели,
Если так полыхнуло теперь,
Если этот огонь не сумели
Погасить даже годы потерь?

И зачем вдоль перрона и сада,
Вихрь черемух неся за спиной,
Не скрывая счастливого взгляда,
Вновь идешь ты покорно за мной?
2016

* * *
За годами и снегом не видно во мгле,
Что нам Бог на земле приготовил.
Светит роза сухая на темном столе,
Словно сгусток запекшейся крови.

В темных синих подпалинах – маковый зов
Обреченного на смерть рассвета.
В красных зевах засохших без влаги цветов –
Полыхание мрака и света.

Затянуло фрамугу узорами льда,
Паутиной седого мороза.
В мирозданье за рамой замерзла вода.
Это я – твоя черная роза.

Это мне – предназначено ждать и терпеть,
Тлеть и вянуть, считая напасти,
В паутине сухими цветами гореть,
В алый прах рассыпаясь от страсти.

Но другая звенит мне над снегом звезда,
Потому, как позор и проклятье,
Уходя, забываю тебя навсегда,
Размыкая чужие объятья.

И сквозь годы и снег ощущаю спиной,
Как с веселой и дерзкой отвагой,
Раскрасневшись от ветра свободы шальной,
Лепестки наполняются влагой.
2009

* * *
В огне любви сгорели дни и даты.
Но в час, когда предельно больно мне,
Я вспоминаю в пламени заката
Пробитый купол храма на холме.

И вижу, как из глубины вселенной,
Горя и плавясь в щебне и пыли,
Лилось в провалы черные на стены
Расплавленное золото Любви.

А в туче голубь плавился. И сила,
Что плавит землю, воздух, даль и близь,
В потоках света камни возносила –
И храм из праха поднимала ввысь.

И Бог Любви – Христос – в закатной лаве
Сойдя с Небес в крапиву и репей,
Сидел на троне в Негасимой Славе
Среди развалин родины моей.
2017

* * *
Швырнет Смядынь багряных листьев с неба
Под детский сон несбывшейся мечты –
У белой церкви конь святого Глеба
На клумбе ест осенние цветы.

Он заблудился в медленных столетьях
И звездам ржет во времени другом.
– Куда забрался! – с ним играют дети,
И старый сторож машет костылем.

Он послан был как милость и награда
Не предавшим духовное родство
И в жадном мире жадного распада
Себе не пожелавшим ничего.

В том давнем сне мы главное попросим –
Погладим тихо гриву и бока.
Нас ждет спасенье, если красный в осень
Небесный конь не сбросит седока.

Внизу качнет кварталы, опадая,
Железный город, бравший на излом.
Нам в этой жизни снится жизнь другая –
Не с мелким злом и призрачным добром.

Да что терять седым усталым детям,
Над ложью мира вставшим в стремена!
Лети же, конь! Спасенье есть на свете!
Мы не вмещались в наши времена!

Мы не вмещались в стройные обманы,
В партийный бред, в зарвавшуюся власть,
В гроши, что можно запихнуть в карманы
И, наигравшись, оторваться всласть.

А что манило нас – увы! – туманно,
Как все, чем с детства раннего горим.
Но жжет доныне душу пламень странный,
Который трудно объяснить другим.

И в этой мгле проветренной осенней,
Где нищи мы, и нечего с нас взять,
Все больше ищет веры и спасенья
Душа, давно уставшая терять.

Лети же, конь! Над отчею разрухой,
Над чашей боли, выпитой до дна,
Над областью растоптанного духа –
Навылет пробивая времена!
2017

* * *
       Олегу Ермакову
Заревет ли медведь, зазвенит ли рассвет,
Тронет душу неведомый сон –
Здесь великие реки выходят на свет
Из берложьего зева времен.

Здесь медведицы-сосны на лапах рудых
Лижут меды зари спозарань.
Не напейся из следа болотной воды
И медведицей лютой не стань.

От Днепровских ворот в молодом сосняке
Пеплы войн на долины летят.
Треплет русые волосы в березняке.
Узнавающе щурится взгляд.

Нас сквозь дебри смертей и рождений вели
Знаки войн и горящих планет.
Это – глубже меня, это – дольше земли,
Это знанье древнее, чем свет.

Мы пришли из России и канули в Русь,
След оставив и песнь на земле.
Все пройдет и исчезнет – но я не боюсь
Раствориться в светающей мгле.

Не рыдай о прошедшем – а тропку приметь
Через гари – в страну старину.
Заиграет ли лось, заревет ли медведь,
Взроет дикий кабан целину.

Там, на просеке, черные тени лежат,
Гривы сосен от ветра дрожат,
И медведица-матерь ревет на закат
И выводит к Днепру медвежат.
2009

ДНЕПРОВСКИЕ СТРОФЫ

1

Шумят в старинных поймах ковыли
Седые строки повести былинной,
А над Днепром опять закат в крови,
И ничего не скажет о любви
Земной судьбы податливая глина.

Сомни ее устало в кулаке,
Слепи в извечном поиске исхода
Солдата, и, поставив на песке,
Подумай, что сомнительна свобода.

А там, в тени под ивами, в воде,
Зеленой тиной – камуфляжа пятна,
И словно кровь – лучи на бороде
Застреленного русского солдата.

И водоросли-волосы скользят
У берега косой девичьей длинной.
Кувшинкой вышит свадебный наряд
Зеленоглазой Мавки с Украины.

Вас Днепр свел, течением времен
В верховья вечной памяти забросив.
Ведь сказано в преданиях племен –
Любите, дети. С вас никто не спросит.

Отхлынет эхо долгое войны,
Как алый отблеск вечного былого.
Вы были влюблены. Погибли вы.
Но все пройдет и все вернется снова.

Солдат опять отправится в поход,
И ночью вновь напорется на мины.
И Днепр из трав речных опять совьет
Венок для Мавки – Мавки с Украины.

Но вы, чья плоть в ручьях речной травы,
В тяжелых зернах зреющих колосьев –
Любите больше. Пусть погибли вы –
Вы все прошли. С вас вечной мерой спросят.

На мягкой глине и речном песке
Днепровских пойм запишется былина,
И вновь сомнется медленно в руке
Земной судьбы податливая глина.

2

Гей, батька Днепр! Красна былин ладья,
Полна старин скрипучая телега!
Но шевельнулась древняя змея
В седом кургане вещего Олега.

Гей, старец Днепр! Ты узок стал на вид –
Ни прежних вод, ни прежнего размаха.
Но рощица осенняя горит,
Венчая холм, как шапка Мономаха.

И за нее по-прежнему война
Идет, и кровь багрит твои равнины.
И бьется у врагов в плену княжна –
Запроданная Мавка Украина.

И русский князь опять не спит ночей,
Пытая долю в битве сокровенной,
И на лихих ярит степных коней,
И шлет родимым весточку из плена.

Но утро ясно. Небо высоко.
И ласточки еще не закричали.
И видно – на столетья далеко,
Как будто мир еще в своем начале.

Как будто Игорь не попал в полон,
И Муромец еще в седле и славе,
И жив отважный генерал Скалон,
И Теркин лишь подходит к переправе.

И Святослав встает на стремена,
В ковыль времен врезая битв подкову.
И мчатся скакуны Бородина,
И рвутся в сечу кони Куликова.

И ясно, что, преданий не ценя,
Мы что-то пропускаем, хоть и знаем –
И вновь родного предаем коня,
И от коня, как прежде, погибаем.

А над рассветом, в огненной броне,
Былиной неразгаданной для внуков
Летит святой Георгий на коне,
И рядом на коне – Георгий Жуков.

3

Здесь все славянской речью поросло.
Роняют сосны смол янтарных сгустки.
Пускай теченьем ила нанесло –
В днепровском русле льется древнерусский.

Здесь на прибрежном мху валун седой
Тропой бредет века к святым печерам,
И буквицы-стрекозы над водой,
В слова слагаясь, дышат вечной верой.

Здесь все кувшинки, перечни имен,
Осоки и предания былого,
Теченья рек, речения племен
Сливаются в священном русле в Слово.

Над соснами и вечным ходом вод
Оно шумит старинною свободой,
И Книгой Жизни синий неба свод
Простерт над поймой – летописным сводом.

Здесь Третья вавилонская война
Еще не разделила мир наветом.
Едина речь. И слиты племена
В глаголе – как перед кончиной света.

Здесь можно ясно вспомнить и назвать
Живых и мертвых предков поимённо,
И над Законом льется Благодать,
Снимая с мира тяжкий крест Закона.

И снится руслу ныне и поднесь
Ладья и парус – вечная дорога –
И речь, где тихим выдохом: «Аз есмь!» –
Плывет сквозь ночь святое Имя Бога.

4

Ой, Днепр, Днипро, река славянских слез!
О русской славе и о русском горе
Береговушки свищут возле гнезд,
И с каждым годом все кровавей зори.

И глиняная летопись времен
Слезой плывет в подкове оберега.
Но чутко спит и видит черный сон
Змея в кургане вещего Олега.

В нем танки ищут в брешах века ход –
Немецких свастик пауки косые,
И Киев-Змий к святым мощам ползет,
И Киев-Вий хватает меч Андрия.

Да ты незряч, как всякий курослеп,
Бендер и ляхов смрадный улей виев!
Но на конях с Небес Борис и Глеб
Летят, спешат в великий город Киев!

А там, в проломе княжьей высоты,
Еще недавно ясно золотые,
Сияют Лавры черные кресты
Над рухнувшим крестом Святой Софии.

Кто нас столкнул? Что значит черный сон?
Кто из дружины братского народа
Заморской древней ересью сражен?
Кого страшит славянская свобода?

Да это ты – земных веков шлея,
Смертельная гадюка в корне древа –
Эдемская ползучая змея,
Толкнувшая на грех Адама с Евой!

Шипишь…
                    А здесь, в плавилище племен,
В чернобыльских мутантных колбах века,
Где код цивилизаций изменен,
Идет последний бой за человека.

Не кибера с компьютерной душой,
Не «фрукта» генетических гибридов,
Икона Божья – человек живой –
Не знает оцифрованных подвидов.

Здесь бой идет за веру, где в цене
Любая жизнь. И в вечном единенье
Живого – скачет всадник на коне,
Как вечный символ Божьего творенья.

А ты, природа – конь земных кровей,
Мчишь по векам – стремящим воды рекам,
И в зле своем бессилен вечный змей
До той поры, пока ты с человеком.

Ответных санкций экстренный пакет
Пропишем господам америкосам –
От огнеметов русских и ракет
Отведайте российского «кокоса»!

Но ты, змея, ты – спи! Во мху времен,
В седых курганах. Каждый русский верит,
Что разгадает гибельный твой сон
И не наступит вновь на конский череп.

5

А женских слез гремучая кудель
Кровь разжижает и лишает славы.
На башнях сечи видевших кремлей
По-бабьи не рыдайте, Ярославны!

О князе не рыдайте золотом –
Он в землю в битве лег под вражьим станом.
О сыне не рыдайте молодом –
Горят огнем в бинтах кровавых раны.

А мертвым пал ты в праведном бою,
С победой вышел правою из боя –
Ты отдавал за други жизнь свою.
Здесь в бой выходят. Здесь творят святое.

Войной священной вышел здесь народ
Пасть с честью или выжить – за свободу!
В разрывах пуль и мин Христос идет
По красным водам, по днепровским водам.

Он отдал жизнь – и знает цену ей,
До капельки пролитой без приказа.
И смотрят сквозь прицелы веселей
Глаза бойцов российского спецназа.

Где Теркин переходит реку вброд,
На переправе горюшко солдатам!
Христос протянет руку и спасет,
И выведет бойцов, как в сорок пятом.

Рванув вперед врагам наперекор
Под долгожданный рокот вертолета,
Бинтами обмотав земной простор,
Работает уставшая пехота.

По свастикам немецким лупит «Град»,
Бьют «Солнцепеки» – новые «Катюши»,
И прямо в рай от красных вод летят
Святых бойцов искупленные души.

– Христос Воскрес! Живой Христос – с тобой!
Ликует солнце в поднебесных сводах.
Мешая кровь бойцов с речной волной,
Владимир крестит Русь в днепровских водах.

Строчит прицельно вражий пулемет.
В рубахе из холщового тумана
Христос идет по руслу древних вод.
У сердца – окровавленная рана.

6

Нет, Днепр Славутич, музы не молчат,
Когда прицельно бьют по нашим пушки.
И Нестору о подвигах кричат
И в клювах кровь несут береговушки.

Он пишет кровью павших до утра
Победы повесть с вестью похоронной,
Пока на ивы старого Днепра
Ложится тень от вражеского дрона.

Черны кресты. Кровав в полях восход.
Солдатской кровью всходят в поймах маки.
Но бьет, не умолкая, пулемет
В десантной, смертной, доблестной атаке.

Здесь живы все! У Бога мертвых нет!
И надо смерть пройти и боль осилить.
Еще горит в пещерах Лавры свет,
И Нестор пишет правду о России.
2023

ТЕРПЕЛИВАЯ МУЗА НАТАЛЬИ ЕГОРОВОЙ
(Предисловие к книге)

Первое, о чем я подумал, увидев в будущей книге выдающейся русской поэтессы Натальи Егоровой строки «Ото всех сохрани свой ребячий секрет,/ О моя терпеливая муза!», это о том, что муза у Натальи Николаевны слишком уж терпеливая. Действительно – при давно замеченном и высоко оценённом таланте (одни только пять годовых премий журнала «Наш современник» чего стоят!), поэтесса годами не имеет возможности издать новую книгу, да и встречи с читателями на страницах хорошей периодики у неё не столь уж часты, что при нынешней мизерности журнальных тиражей и всё меньшей доступности таких изданий для широкого читателя, который, может, и купил бы номер журнала, да только бесполезно нынче искать «толстые» литературные издания в киосках, делает забывчивого потребителя поэтических строк обывателем, имён современных поэтов не знающим. Недаром широко бытует печальный полуанекдот о школьнике, удивлённо вопрошающем учителя: «А разве поэты еще живы?»

Тем не менее, поэзия действительно не только ещё жива, но и, вопреки всем скептикам, будет жить бесконечно долго – до той самой поры, пока человек ощущает себя человеком. Ибо именно она, Поэзия, несет в себе высший эмоциональный и гуманистический заряд, являя собой апофеоз чувств и эмоций, которые одни только и сохраняют в эпоху техногенных революций остатки чисто человеческих переживаний во всё больше напоминающем ходячий компьютер нашем современнике. И когда этот наш современник внезапно начинает испытывать неведомо как сохранившиеся в подсознании чувства неразделённой любви, душевной муки, ощущает полнейшее опустошение, потеряв дорогого человека, он – если не спасают алкоголь и даже молитва, – в отчаянии хватается за самим Богом посланный ему в этой ситуации сборник стихов, в котором находит созвучие своим чувствам, а значит и облегчение страданий. И даже порой  сам пытается излить переживаемое в рифмованных откровениях…

Наталья Егорова – из разряда тех самых поэтов, стихи которых не только наполняют душу чистотой, но и, нередко напоминая своего рода молитвы, указывают путь к истине и свету. Раздумчивые и зачастую отнюдь не лаконичные, они будто исполняют роль поводыря, ведущего читателя к спасению от терзающих душу невыносимых мук, неторопливо, но уверенно обходя каждую кочку, каждое топкое место:

И вдруг нас настигает, словно гром,
Открытый голос правды и вины.
Мы поднимаем головы – и ждем
Ответа напряженной вышины.

Над храмом разоренным облака.
И город в новостройках и пыли.
И душит сердце смертная тоска,
Как будто мимо главного прошли.

И навсегда душа потрясена
Незнамо чем – невнятным сном? лучом? –
И дышит напряженно глубина,
Где всё на свете знает обо всём.
«Дрожит росой небесный белый крин…»

Или вот это:

И открыты миры этим духам лесов,
Этой речи без слов, этой вечной любви.
О, как множится в чаще число голосов!
Как свободны в таинственной жизни они!

Брать легко им лучи и легко отдавать
Этот хвоей и прелью дрожащий эфир.
И зачем познавать им и что познавать,
Если в льющемся духе содержится мир?

Если в сторону облака тянутся сны
В переводе со света на запах и цвет,
И всё гуще над бором покров тишины –
Ибо тайн у Творца от творения нет.
«И опять упаду я в кислицу и мхи…»

Над последней строкой процитированного стихотворения задумываешься особенно, ибо если действительно «тайн у Творца от творения нет», то не попытаться понять хотя бы малой толики того, чем Всевышний готов поделиться с нами, попросту кощунственно. И недаром стихотворение подобного плана у Егоровой отнюдь не единственное – поэтесса сознательно соединяет кажущееся несоединимым – божественное начало и жизнь российской глубинки, тайны русской, а, по большому счёту, человеческой души и стремление заглянуть в тайны Вселенной. И всё это, как она сама признаётся в аннотации к сборнику, пронизано светом Христа – «весь мир – живой, весь – мыслящий».

По тому, что каждый из нас ощущал и о чём думал в «лихие девяностые», когда уже не стало великой Державы под названием СССР, и грядущее просматривалось весьма и весьма туманно, не суля ничего хорошего тем, кто остался существовать на мгновенно оказавшихся заброшенными и никому не нужными просторах бывшей могучей страны, можно составить весьма чёткое представление о человеке как таковом, если он оказывается в ситуации, из которой не видно выхода. Обычные наши сограждане за истёкшее с той поры время, не замечая того, множество раз меняли свои представления о действительности, а вот поэты в написанных именно в ту жестокую пору стихах, под которыми еще и даты проставлены, предстают перед нами именно такими, какими они и были тогда, со всем своим ужасом перед происходящим и неведением относительно будущего. В этом плане позволю себе целиком процитировать датированное далёким 1999 годом стихотворение Натальи Егоровой. Именно целиком – потому, что сократить или выбросить здесь ничего нельзя, мгновенно пропадёт пронесённое сквозь десятилетия ощущение того времени:

В большой стране, которой больше нет,
Я родилась на снежный белый свет.

А вера, что веками грела род,
Таится, дремлет, но вот-вот уйдёт.

Чугунный мост. Озябшие дома.
Чужая жизнь, сводящая с ума.

Чужой Москвы – сухой, чужой снежок.
Поддену снег на алый сапожок.

Ты прав, Господь: сама я прах и тлен,
Но больно мне от вечных перемен.

С продрогшей шубки сдую иней дней.
…Оставленная вечностью Твоей…
«В большой стране, которой больше нет…»

О том же и с такой же душевной болью Наталья Егорова почти кричит и во многих других своих стихотворениях:

Сгоревших звёзд за снегопадом свет.
Ищу друзей, которых больше нет.

Я жить хочу – и на себя сержусь.
Скриплю снежком. Ищу былую Русь.

Чужих витрин сплетаются огни.
Чужому веку светят фонари.

Чужая ночь. Чужой любви закон.
Чужая повесть варварских времён.
«Сгоревших звезд за снегопадом свет…»

Цитируя стихи Натальи Егоровой, вообще очень непросто остановиться – настолько захватывает музыка её поэтической речи, где каждая строка, каждое слово как бы рождаются из предыдущих строчек и слов, очаровывая и заставляя читателя дышать с той же частотой и глубиной, что и сама поэтесса:

Вскинешь голову – полночь, прохлада.
Звук неясный… Невнятная мысль…
И слепит белизною и ладом
Рябь стволов, уходящая ввысь.

Словно букву, под веяньем мига
Метку чёрную тронет рука,
И раскроется древняя книга
В мерном шелесте березняка.

Это наши разлуки и встречи,
Весь наш мир до глубинных основ
Записала усталая вечность
На глаголице дальних миров.
Берестяная грамота

Поэт такого вселенского масштаба, как Наталья Егорова, в любой ситуации в первую очередь слышит крик невыносимой боли человека-страдальца, и только потом – всё остальное. Особенно, когда речь идёт о скорбной истории родного Отечества:

Когда отходил от соборов пылающих лях –
Развалины города выли на чёрных костях.
Вой гарей бездонных, детей обречённых глаза.
Всемирная сеча. Безбрежной войны голоса.

Снег в очи летел. Брёл к погибели Наполеон.
Развалины выли в сугробах безумных времён.
Гнал немцев на Одер сирот и расстрелянных вой –
Вой ветра в трубе над отчизной, спаленной судьбой.

Я уши зажму в вековой роковой тишине.
Из каждого камешка жалоба слышится мне.
То воет земля о великих и страшных судьбах.
То воют поля, порастая сосной, на гробах.
«Когда отходил от соборов пылающих лях…»

А вот уже совсем, казалось бы, о другой странице истории родной страны, где и сама лирическая героиня Егоровой, вполне тождественная ей самой, принимала самое непосредственное участие. Попросту говоря, прожила этот отрезок, совместив собственную судьбу с судьбами Отечества, даже мысли не допуская о том, что возможно как-то отделить одно от другого:

В коричневых платьицах выше колена
Застыли у школы в сиренях и сини
Морозкина Оля, Крещенская Лена,
Садковская Лена и я вместе с ними.

– Что будет? – спросила Крещенская Лена.
– Всё будет! – Морозкина Оля сказала.
А мне показалась судьба сокровенной,
И я, засмущавшись, в ответ промолчала.
………………………………………………………..
Цвели нам сирени, маячили грозы,
Рабочие дни завершала усталость.
Душили проблемы, туманили слёзы,
Но много любилось и много прощалось.

А трудно ли было всё это осилить?
На этот вопрос мы ответим едва ли.
Но жизнь мы прошли и сложили Россию,
Какую мы знали и понимали.

Простую Россию – с недолей и долей,
Охапкой сирени, крестом небосвода,
Со всем, чему вряд ли научишься в школе,
Но это и есть бытие и свобода.
«В коричневых платьицах выше колена…»

А вот ещё строки из пронзительного стихотворения о давно ушедшем детстве:

И что мне с того, что копают одною лопатой
Могилу и грядку, поющий колодец и дот.
Мне снится под утро, что детство, и есть ещё папа,
И входит лопата в суглинки небесных пород.

И есть ещё – сад. Есть – колодец небесного свода.
Есть – вера и ум. Есть – упрямая твёрдость руки.
И жажду я, Господи. Жажду – как жаждет природа.
И память отца говорит мне, где бьют родники.
Папин колодец

Внешне простые, но такие человечные строки, под которыми могли бы подписаться миллионы ровесников поэтессы.
Бог – есть Любовь, не мной изречённая вечная истина. А если так, творчество поэта, столько почитающего божественное начало во всём, непременно будет питаться любовью – неважно какой, нынешней ли, ожиданием грядущей или скорбной памятью об ушедшей навсегда вместе с дорогим сердцу человеком:

В последнем из странствий
Да будешь ты светел и свят!
Свернулось пространство
В квадраты могильных оград.

Тоску и тревогу
Кузнечик поёт в кулаке.
У вечного Бога
Кончается время в руке.

Не дождь и не ветер –
Дыханье живого огня –
Скажи, и за этим
Пределом – ты любишь меня?
«В последнем из странствий…»

И светло, и горестно от этих строк. Не знаю почему, но светлее больше, чем горестно… И будто бы спеша не только подтвердить, но и усилить такое ощущение, Наталья Егорова в другом, более позднем, стихотворении пишет:

Горят мне звёзды, говорит мне рок,
Грозит мне смерть, смакуя слово «прах».
Но солнцем жжёт огонь в разрывах строк
И вспыхивает вьюгами в мирах.

А в подворотне старенький фонарь
Скрипит всю ночь – киваю фонарю.
В морозный шарф закутавшись, январь
Летит по льдинам… Я опять люблю…

И учит непрожитая зима
Вставать со льда, собрав осколки сил.
…Но что мне целый мир, коль я сама –
Вселенная в снегу ночных светил!..
«Горят мне звёзды, говорит мне рок…»

А разве не о любви великолепнейшее стихотворение «Нищенка с голубями», где поэтесса с удивительной силой показывает непутёвую, но всё равно ведущую в рай, жизнь доживающей в нищете женщины:

На соборном дворе крыши белых церквей
Плавят золотом синь голубую.
Облепили убогую сто голубей –
Плечи, руки – поют и воркуют.

Восседают, как ангелы на облаках –
Божьей стае легко и счастливо
На корявых руках, на убогих платках,
На кофтёнке, заштопанной криво.

Эта нищая жизнь пролгала, пропила,
В блуд ушла, в проходимца влюбилась.
Нагулявшись, бог весть от кого родила.
Нарожавшись, от горя топилась.

Из-за горьких кручин позабыл ее сын.
Хату отняли добрые люди.
А сегодня слетел голубеющий крин
Из-за туч на иссохшие груди.

И поют, и цветут небеса-голубень
Над смущённой судьбой бесшабашной.
Так всю жизнь ожидаешь обещанный день,
А увидишь спасенье – и страшно.

Вот и нищенка – вольно крылами шумит,
Недоступна мольбам и укорам.
С голубями в зенит поднялась – и летит
Прямо в рай над высоким собором!

Наталья Егорова, при всей своей обострённости поэтического взгляда на мир и воистину ножевой боли, которую она ощущает от вынужденных конфликтов Поэта и Действительности, сохраняет в стихах и чёткое осознание реальности, весьма недвусмысленно рассуждая о прожитых годах и собственном месте в неласковой к ней действительности. Воспринимая две этих субстанции – действительность и реальность, в качестве чего-то совершенно неотделимого от Времени и Пространства, от божественного начала и человеческой малости. В подтверждение сказанного думал поначалу хотя бы в этом случае ограничиться цитированием отдельных строф, ан нет, стихи поэтессы настолько плотно и густо написаны, что выхватывать какую-то малую частицу – значит, упустить главное. Поэтому снова, несмотря на то, что стихотворение отнюдь не являет собой миниатюру, привожу его целиком:

Однажды и мне, если хватит отважного духа
Увидеть судьбу за привычным набором острот,
Придётся признаться – теперь я седая старуха,
И это, пожалуй, уже никогда не пройдёт.

Седая старуха – я джинсы куплю помоднее,
И, лихо пройдя переулками жизни своей,
Легко примирившись, скажу беспечально – Бог с нею,
Поскольку Господь отмечался надеждою в ней.

И жизни своей, промелькнувшей огнями не мимо,
Озоном любви и грозою сомнений дыша,
Признаюсь я честно, что молодость неистребима,
Как неистребима и в чёрной печали душа.

И шаг не замедлив, не сбавив весёлого пыла,
Открыта для всех, словно в мире не видела зла,
Скажу откровенно, что я ничего не забыла,
Но всё сберегая – себе ничего не взяла.

Скажу беспечально, что вечная чаша хмельная
Ещё не испита на дружеском пире до дна –
Звенит, не смолкая, по кругу плывёт, полыхая,
И манит, и дразнит – поскольку бездонна она.

Ты длись, моя жизнь, в бесконечных проулках весенних,
Пока над холмами в высоком и вольном бреду
Гремят соловьи и грохочут шальные сирени –
Покуда сирени цветут в Гефсиманском саду...
«Однажды и мне, если хватит отважного духа…»

Можно ещё много и детально анализировать замечательные циклы стихов и поэмы этой удивительной поэтессы, восторгаться образностью её мышления и глубиной проникновения как в минувшее, так и в нашу повседневность. Суть от этого не изменится, да и читателю этой книги, которую я уже сейчас готов поставить на «золотую полку» над своим рабочим столом, нужно оставить место и время для собственных суждений и выводов. Поэтому позволю себе завершить отрывком из великолепнейшего цикла Натальи Егоровой «Днепровские строфы»:

Черны кресты. Кровав в полях восход.
Солдатской кровью всходят в поймах маки.
Но бьёт, не умолкая, пулемёт
В десантной, смертной, доблестной атаке.

Здесь живы все! У Бога мертвых нет!
И надо смерть пройти и боль осилить.
Еще горит в пещерах Лавры свет,
И Нестор пишет правду о России.

Наталью Николаевну я бы и саму назвал Нестором русской поэзии – настолько правдива и глубока её поэтическая строка, настолько могуче и сильно изречённое ею поэтическое слово. Слово, которое исследователям ещё только предстоит оценить по-настоящему. И тогда станет окончательно ясно, какой воистину «памятник нерукотворный» воздвигала и воздвигает Наталья Егорова своим собственным творчеством.

Комментариев:

Вверх

Вверх