20 апреля 2026-го известный поэт, публицист и переводчик Петр Кошель отмечает 80-летие.

Родился в Слуцке. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Автор более 20 книг, в том числе научно-популярных, документально-исторических, переводных, выходивших в издательствах «Советский писатель», «Молодая гвардия», «Олма-медиа» и др. Среди книг: двухтомники «История сыска в России», «История наказаний в России», «Истрия российского терроризма», на которые ныне ссылаются различные статьи и диссертации; серия книг «История Санкт-Петербурга».
Петр Кошель автор многократно издававшейся «Большой школьной энциклопедии» в 2 томах, «Энциклопедии искусства».

Я же хочу рассказать о Кошеле-поэте, влиянии его творчества на молодых поэтов-современников, в частности, на мое творчество.

Имя Петра Кошеля стало широко известно в середине 70-х годов прошлого столетия с публикации стихотворения «Дверь отворяется, входит отец…». В те годы достаточно было напечатать в центральном  журнале или, к примеру, в «Литературной газете» одно-единственное стихотворение, чтобы о тебе заговорили, признали, приняли читатели и мастера поэтического цеха. Разумеется, при условии, что это стихотворение будет не похожим на всё, что было написано в стихах до этого, глубоким по содержанию и оригинальным по форме. Как это и стало в случае со стихотворением «Дверь отворяется, входит отец…».

 Петр Кошель был первым, кто в русскую ткань стиха ввел белорусские слова, которые читателем, незнакомым с белорусской мовой, были приняты безо всякого противления, легко и просто. Они прозвучали насколько органично, настолько ярко и убедительно, и вместе с тем драматично, и даже трагично. Еще более усилив смысл и глубину стихотворения. Хотя на первый взгляд в нем ничего такого вроде и нет:

Дверь отворяется, входит отец:
— Дзе маці?
Дверь отворяется, входит мать:
— Дзе бацька?

В потёмках ищут друг друга, ищут,
а вьюга свищет вокруг и свищет,
и стены хаты дрожат от ветра.
Отец мой Женя и мама Вера.

Дверь отворяется, входит отец:
— Дзе маці?
Дверь отворяется, входит мать:
— Дзе бацька?

На этом зябком горчайшем свете,
один, не верующий в бессмертье,
стирая поздние, злые слёзы,
стою и слушаю их вопросы.

Дверь отворяется, входит отец:
— Дзе маці?
Дверь отворяется, входит мать:
— Дзе бацька?

— Дзе маці?
— Дзе бацька?

После публикации первых стихов в Москве о Петре Кошеле стали много писать и заговорили – и читатели поэзии, тогда в Союзе их было немало, и литературные критики. Причем, самые авторитетные, кто писал о русской советской поэзии – Вадим Кожинов, Сергей Чупринин, Лариса Баранова-Гонченко, Вадим Дементьев. И, конечно же, поэты. В первую очередь, молодые и только входящие в литературу, делающие первые  шаги в ней…

Стихи Кошеля переписывали от руки, читались в различных поэтических студиях, кои в те годы были при каждой провинциальной и многотиражной газете. Его стихи хорошо ложились на музыку, на восприятие молодых людей, желавших знать о жизни больше, нежели тогда преподносила пресса, да и пелось и говорилось по радио, телевидению, с эстрады. К примеру:

Издалека, с рассвета до заката
бьёт океан волною лиловатой.
Любимая ни в чём не виновата,
любимая ни в чём не виновата.

В куфаечке, где сто одна заплата,
он берегом проходит воровато.
Любимая ни в чём не виновата,
любимая ни в чём не виновата.

Он позабыл давно сестру и брата,
и лишь на фотографии измятой
любимая ни в чём не виновата,
любимая ни в чём не виновата.

У старого заброшенного склада
он завтра сдохнет, будто так и надо.
Любимая ни в чем не виновата,
любимая ни в чем не виновата.

С путины возвращаются ребята.
Он водку пьёт. И нет ему возврата.
И только на земле одна отрада:
любимая ни в чём не виновата,
любимая ни в чём не виновата.

Впервые со стихами Петра Кошеля я познакомился, как и со стихами многих полюбившихся поэтов, в журнале «Юность», выходивший миллионным тиражом. Сейчас в это трудно поверить. Это был 1-й номер за 1975 год. С начала 70-х редакция журнала ежегодно стала отдавать первый номер молодым писателям, поэтам и публицистам. Попасть в такую компанию было особенной удачей, честью и шиком. Я много раз, — и до армии, и после службы, — посылал свои стихи в «Юность». Увы, увы…

Зима 75-го была для меня второй солдатской зимой. По армейским понятиям — «старик». Можно было маленько сачкануть от тягомотины солдатских обязанностей, позволить себе некоторые вольности. Правда, я служил в авиации, у нас в полку, если и была «дедовщина», то совсем не такая, какую приходилось наблюдать в соседних частях стройбата. Там «молодых» солдат просто выкручивали наизнанку — по воскресеньям, вместо отдыха, часами гоняли строевым, ну и запахивали на службе-работе. Она мало чем отличалась от каторжанской. Не случайно ведь байка армейская ходила: «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор»…

К тому же на последние полгода службы меня назначили каптёром. Накануне перед отбоем старшина вызвал в каптёрку. Наш полк два года, как перекинули из Львовской области Украины в Семипалатинскую область Казахстана.  Так что неудивительно, что старшинами подразделений — трех эскадрилий и технико-эксплуатационной части — были сплошь выходцы с западной Украины. Кстати говоря, и начальник вещевого и продскладов,  и начальник столовых — солдатской и офицерской — тоже были львовские хлопцы, прапорщики. И все сержанты, что оставались в подразделениях за старшину, были родом из УССР – Украинской Советской Социалистической Республики. Написав это, у меня невольно вырвался вздох, горький и печальный. С чего вдруг, объяснять, думаю, не надо. Старшина подразделения, убывая из него, оставлял за себя одного из сержантов. Он в это время, как правило, вечернее и ночное, отвечал за порядок в подразделении, проводил отбой и подъём подчинённых бойцов…

Захожу в каптёрку. Старшина эскадрильи, прапорщик Зинкевич, не успел я переступить порог, радует меня назначением: «Гришковец, представляю тебя на звание сержанта! За старшину оставаться будешь!» Солдаты с Украины, а их в полку было немало, в большинстве своём, говорю это нисколько не утрируя, спали и думали про погоны с лычками. Я же, присев к столу, за которым восседал старшина эскадрильи, а мы с ним за этим столом буквально вчера вечером по-быстрому, даже не приседая, разлили по стаканам «сорокаградусную» — отмечали мой гонорар из окружной газеты. Вторую бутылку водки старшина, сняв с полки новый валенок, засунул в него и прикрыл чистой портянкой: «На потом!»

Письма привозил в часть и разносил по подразделениям полковой писарь, он же и почтальон, а вот посылки и денежные переводы почтальон передавал старшинам подразделений. Они же, прежде чем выдать адресату посылку, открывали ее на предмет проверки содержимого: мало ли что пришлют солдату! Ну а деньги бойцам выдавались строго по «регламенту» – на покупку материала для подшивки воротничков, сапожного крема, почтовых конвертов, зубной пасты и прочих бытовых мелочей, остальные же хранились в сейфе старшины в каптерке. В армейской жизни всё строго по уставу. Но у солдатской казармы свои законы и правила, не всегда они по букве устава.

Обычно старшины отбывали из части за час до ужина. Примерно в это время следующего дня слышу голос дневального: «Гришковец, старшина вызывает в каптерку!» Захожу. Закрываю за собой дверь. Прапорщик Зинкевич, не говоря ни  слова, снимает с полки валенок, достает бутылку, разлил по стаканам:

— Надумал в сержанты?

Выпили, прикусили я и говорю:

— Старшина, если хочешь сделать мне что-то хорошее, заделай каптером.

Так свою последнюю армейскую зиму я провел, к большому неудовольствию командира эскадрильи, в должности каптенармуса подразделения.

Каптерка — это не казарма, хотя она тут же, в казарме. Но это, пусть небольшой, пусть маленький, пусть самый крохотный, но твой уголок-мир, да хоть мирок, но — твой! Посреди ежеминутной круглосуточной казенщины, где никто, ни один человек, не принадлежит себе! А тебе хочется быть собой — жить своими мечтами, думами, ожиданиями, надеждами.

В солдатской каптерке впервые за полтора года я стал читать — читать то, что хотелось читать. Ну и писать…

Закрывшись в каптерке после отбоя, я и листал «Юность» со стихами Петра Кошеля. И не просто листал — читал и перечитывал. А ещё обратил внимание на его фамилию: вначале 70-х в Белоруссии гремело имя гимнастки Антонины Кошель, олимпийской чемпионки Мюнхена. Вот я и гадал: земляк – не земляк? В Советской Армии землячество имело огромное значение, вокруг этого у солдат часто возникали всякие разговоры, суды-пересуды, споры. Ну и, конечно, земляки тянулись друг к другу.

По тающей вниз Долгобродской
к озябшей церквушке пройдем.
Ну, ладно. Любовь не дается.
Пускай на потом, на потом,
 
читал и думал, где же эта улица Долгобродская, по которой проходит молодой поэт Петр Кошель с девушкой к озябшей церквушке? И почему это любовь не дается им?..
А еще думалось, пройдет каких-то полгода, и я буду ходить по улицам – с друзьями и девушкой, а как же! – а не по плацу и бетонным дорожкам к солдатской столовой, к штабу полка, на спортплощадку, в санчасть…

Человеческая жизнь хороша мечтами, а еще — тайной. Что по сути одно и то же.  Тайной завтрашнего дня, тайной ближайшего поворота улицы. Это, неизвестность завтрашнего дня и ближайшего поворота улицы, читай: жизни — один из основных залогов поэзии, это, до поры неразгаданная тайна, и делает стихи поэзией: «Пускай нам любовь не дается. Пускай на потом, на потом». Это «на потом, на потом» оставляет нам шанс на надежду – надежду на лучшее в жизни. Что собственно также является элементом поэзии, не просто стихов, но поэзии, настоящей, за что мы и любим стихи. Тайна завтрашнего дня, тайна человеческой жизни характерна для многих стихотворений Петра Кошеля. Потому они и привлекли внимание читателя буквально с первых публикаций. Потому что были не похожи на всё, что тогда выходило у молодых, да и признанных поэтов:

ПАМЯТИ А. П. ЧЕХОВА
Он уехал, женился и умер.
Никому не сказал ничего.
Но осталась невнятная дума,
непонятная дума его.

Мне сказали портовые шлюхи,
открывая великий секрет:
— Это только московские слухи,
ничего не бывало и нет.

В Ялте осень светла и печальна.
Синий ветер глаза холодит.
В небесах одинокая чайка.
Анна Дидериц. Чья-то перчатка.
И ружьё со значеньем висит.

Или вот еще, тоже из ранних стихов Кошеля, когда его сверстники в большинстве своем воспевали ударные комсомольские стройки, трудовые свершения и покорение космических просторов:

Меня хоронят под Архангельском
в такой неурожайный год.
Меж скособоченными хатами
телега по грязи плывет.

И ты, смешная, нездоровая,
ловя губами серый дождь,
уже поломанной, юродивой,
за мной бессмысленно идешь.

Я уходил в армию, надеясь на службе закончить «вечерку» (такие возможности в некоторых частях СА предоставлялись солдатам) и сразу по «дембелю» поступать в Московский Литературный институт. Не вышло. Пришлось мне добивать среднее образование в пинской вечерней школе. Получив аттестат летом 1976-го, поехал в Москву, сдавать экзамены в Литинститут. Творческий конкурс прошёл и получил вызов. Уже полгода я работал корреспондентом пинской газеты, но в моей голове иной раз бушевал такой поэтический ветер, что напрочь выдувал из меня хоть какую-то серьёзность. Отвёз вещи в общежитие Литинститута и двинул на поиски армейского товарища. Жил он в Павловской слободе, хорошо помню, за Истрой. В речке Истре мы и купались, накануне хорошенько поддав. Ну, пусть бы один раз, за встречу, так сказать. А то так и ездил на экзамены из Павловской слободы — после хорошего накануне возлияния. И, конечно же, не поступил — не хватило одного балла…

Правда, достало ума и сил зайти в редакцию журнала «Юность». Напечататься в нём было давней моей мечтой. В отделе поэзии указали на молодого парня, черноволосого, с такими же яркими чёрными усами: «Вот — Виктор Коркия, сотрудник отдела, он посмотрит ваши стихи».

Коркия, перебирая листки с моими стихами, расспрашивал о том, о сём. Как только услышал, что я из Пинска, сказал: «В Москве живет Пётр Кошель, твой земляк, лучший поэт нашего поколения». А узнав, что я сотрудник газеты, сказал, как сейчас помню: «Молодому поэту, пишущему по-русски, лучше в Москве на трамвайных путях шпалы забивать, чем в Минске в газете писать». Я промолчал, хотя в душе не согласился с этим. А зря…

В тот же год в одном из последних номеров журнала «Дружба народов» я читал стихи Петра Кошеля с предисловием Владимира Соколова и в который раз вспоминал слова Виктора Коркия — о лучшем поэте поколения Петре Кошеле, о том, что лучше в Москве шпалы забивать, чем в Минске в газете писать. Ну а жил я даже не в Минске, а в Пинске…

Вскоре пришлось мне оставить работу в газете, но, увы, уехать и работать в Москве возможности не было: в Советском Союзе было строго: рабочие нужны, но, увидев в паспорте штамп о разводе, тут же спрашивали: «Аллиментщик»? И дело с концом. Правда, в Пинске было несколько мест, куда брали, ничего не спрашивая. Разведённых, судимых, «откинувшихся», освободившихся из ЛТПэ алкоголиков… Одним из таких мест был плавсостав ССРЗ — судостроительно-судоремонтного завода.

Так в марте 1979-го я оказался на курсах рулевых мотористов Пинского ССРЗ. Ну, курсы — это громко сказано. Как и словосочетание «рулевой моторист». Корочку выписывали, ничего не спрашивая: иди, работай! На практике вся «наука» рулевого моториста сводилась к одному: цеплять-отцеплять трос при швартовке-отшвартовке теплохода-буксира в сцепке с рудовозом (баржой) в шлюзах Днепро-Бугского водного канала и на реке Припять. Рулевому мотористу также вменялось драянье (весьма условное) палубы теплохода, погрузочно-разгрузочные работы всего-всякого, что обеспечивало нормальную работу и бытование экипажа.

В один из дней, идя на курсы, я заглянул в книжный магазин. Увидев среди новинок книжку Петра Кошеля «Листва», не раздумывая полез в карман. Помнится, раскрываю книжку, всматриваюсь в портрет на внутренней стороне обложки, удивляюсь, неужели Кошель не мог другой снимок предложить? А то какой-то с виду мятый, как и его пальто и шапка. Но сидевший рядом со мной, недавно «откинувшийся» мужик, шепчет на ухо:

— Отличный поэт!

— Откуда знаешь, читал, что ли?

— Да нет, по фотографии вижу.

Читая-перечитывая стихи Кошеля из его «Листвы», я не переставал удивляться многому. Во-первых, не мог понять, почему он так долго не издавал первую книжку, ведь давно печатается в лучших журналах страны! Про его творчество пишут известные критики… Во-вторых, почему в Минске, а не в Москве?.. И всё думал, вот с кого надо брать пример! Не боится открыто говорить о человеке с улицы, точнее сказать, с обочины — и улицы, и жизни.

В 80-х с интервалами в несколько лет Пётр Кошель издает в Москве книги «Городская звезда» и «Такой как есть», а в Минске – «Река жизнь». В них поэт, разрабатывая и новые для себя темы, остался верен и той, что диктовала ему судьба и память. 

Работая ведущим редактором издательства «Советский писатель», курировал поэзию Украины, Белоруссии, Молдавии и Северного Кавказа. Сам немало переводил: с украинского, сербского, с дагестанских языков и, конечно же, с белорусского. Часто приезжал в творческие командировки в Белоруссию. И в его творчестве всё больше и больше звучали белорусские мотивы. Взять хотя бы стихи: «Цветок папоротника», «Шляхетская ярмарка», «Хутор», «Осознать жизнь свою…», «Кружатся чайки над Бугом…», «На родине Якуба Коласа…»

И большая их с женой, историком архитектуры и искусствоведом Инессой Слюньковой, дочерью известного советского и белорусского государственного деятеля, московская квартира на Таганке на долгое время стала приютом для многих земляков. Кто только из белорусских поэтов и людей прочих профессий культуры и искусства не бывал в ней, не останавливался, не ночевал...

В переводах Петра Кошеля еще до распада СССР вышли: избранные произведения В. Дунина-Марцинкевича, избранное Тётки, книги «Час ветровея: стихи и поэмы белорусских поэтов 1920 – 1930 гг.», «Осёл на именинах: белорусские басни», «Волшебная криничка: фольклор, стихи, рассказы», «Через наше село летело помело» — из белорусской народной поэзии.  А также отдельные книги и стихотворные подборки многих и многих современных белорусских поэтов в журналах «Новый мир»,  «Дружба народов», «Молодая гвардия», «Москва», «Неман», в московском «Дне поэзии», «Литературной газете» и других изданиях.

К слову говоря, Пётр Кошель первым из русских поэтов позднесоветского периода заговорил в стихах о человеке с обочины жизни. И заговорил, не бичуя его, он и без того «Бич» — бывший интеллигентный человек, а чтобы знали: есть у нас и такие, и они тоже — люди. Допускаю, сам того не понимая, точнее сказать, не придавая этому какого-то особого значения — голосом собственной судьбы и своей жизни. Заговорил потому, что с детских лет довелось ему жить на Сахалине, в рабочем посёлке, сначала и вовсе в землянке, далеко-далёко от мест, где появился на свет Божий.

Вот как об этом вспоминал сам поэт: «Нашел это место через сорок лет. Станция Новодворцы под Слуцком, где мой отец был дежурным по железнодорожной станции. Сейчас это в уже в черте Слуцка.

В Новодворцах, как я понимаю, по рассказам матери мы жили неплохо. Свой огородик. Она пекла хлебы, выносила их к поездам. Разбирали враз. Взамен, если не было денег, предлагали всякие мелкие вещи из Германии. Парашютный шелк, рубашки из которого я долго носил.

Однажды новодворский стрелочник передвинул стрелку не туда, и товарный поезд сошел с рельсов. Пострадавших не было, но случай вопиющий. Стрелочник упал на землю и стал кричать, что у него заворот кишок. Аварии на железной дороге случались довольно часто, и каждый железнодорожник помнил слова наркома Лазаря Кагановича: «У каждого происшествия есть имя и фамилия», -- то есть отцу реально грозило двадцать пять лет. Он бросился в Могилев, где его односельчанин генерал-майор Королев уже был главой области. Он ему и посоветовал завербоваться на Сахалин или в Краснодарский край. Но кто-то им сказал, что там печки топят кизяком. Они решили, что это совсем дикий край, и выбрали Сахалин. Даже не зная, где это.

Вот так поворот железнодорожной стрелки изменил мою жизнь и пустил ее зигзагами».

У самой охотской воды,
где мусор засыпал причал,
сидел одинокий мужик,
измятую книжку читал.
В бахилах, в линялых штанах,
он скрёб под фуфайкой бока,
а серое море, как бык,
точило о сваи рога,
когда я к нему подошёл,
когда я спросил закурить,
он мне протянул «Беломор»
и начал судьбу материть.
Какого-то Силкина крыл,
чужие квартиры и жён,
сестру, задубелый причал
и город с названьем Торжок.
Гудели, хрипя, сейнера,
к столовой рабочие шли,
томительный северный день
на убыль уже повалил.
А книга лежала себе,
как рыба лежит или хлеб,
и ветер страницы листал,
когда пробегал по земле.

Эти стихи легко ложились и на мою «трудовую биографию», хотя до Сахалина, Камчатки и Магадана  я так и не добрался, но мысли такие в моей голове возникали постоянно долгое время. Дальше Забайкалья судьба меня, слава Богу, не завела. Об этом — «романтике дорог и строек» -- и писал я в своих стихах, ища и находя поддержку в поэзии того же Кошеля. Но тут же приходило и сомнение. Совсем недавно был в Минске. Заходил в издательство, где уже не один год пылится рукопись моей второй книжки, в журнал «Неман», где мне не впервой упорно отказывает в публикации завотделом поэзии Бронислав Спринчан. А ведь раньше печатал! И не один раз. А тут: «Валерий! Ты же рабочий парень, о чём ты пишешь?!»

А писал я, как мне и говорил когда-то сам же Бронислав Спринчан: «О себе писать надо, Валерий, о себе. О таких, как сам, рабочих людях». Я и писал — о себе, о таких, как сам, людях:

Меня учили: меньше думай,
Побольше ешь и в меру пей.
Ну, что с того, что очень умный,
Ты будь проворней и хитрей.
Потом корили, слишком волен
И романтичен, как дурак.
А я живу, что ветер в поле
И, в общем, счастлив. Вам бы так!

«Надо учиться, Валерий! Читай, читай больше!..», —  и подвигал мне ворох листов с моими стихами. А я-то думал, есть из чего выбрать, что-то выберет, даст в журнале, но… Возвращался домой и… брал тетрадь, пытался выдавить из себя, как завещал мне Бронислав Петрович Спринчан, «рабочие стихи».

Увы, увы. Рабочего поэта, правильней было бы сказать, певца рабочего класса из меня не вышло. Не получилось, сколь ни тужился. Хотя немало пришлось сменить заводов, строек, экспедиций, колхозов-совхозов. И вовсе не потому, что, как некоторые молодые поэты, делал судьбу, сама жизнь делала мне судьбу. Как писала критика про поэзию того же Кошеля, «романтика в куфаечке». Романтиком я, скорее всего, был. И довольно долгое время. Но хорошо помню, мне очень часто хотелось сменить фуфайку на хорошее пальто, а кирзовые сапоги или рабочие ботинки — на модные туфли. Не получалось.

Ну а с Петром Кошелем мы всё-таки познакомились. В Доме творчества «Ислочь» — неподалёку от Минска, в самом конце 1988-го. Мне уже стукнуло тридцать пять. Впрочем, не обо мне ведь речь. Пора закругляться, а то что-то я разошёлся. Не помню, говорил ли я когда-нибудь Петру Кошелю «спасибо!» за его стихи? Знаю, говорил ему это слово не раз, то одалживая деньги и, конечно же, не отдавая, потому что Петя не брал; то ещё за что-то. А вот за стихи, по которым, сам того, скорее всего, не понимая, я и учился писать, по-моему, ни разу так и не сказал. Так что, пусть и запоздало, говорю: «Спасибо, Пётр Агеич! Будь здоров и  — многая лета!»

Комментариев:

Вверх

Вверх