Валерий ГРИШКОВЕЦ (Республика Беларусь)
Об этом письме я помнил всегда, со времени его получения весной 2000-го года. Дело в том, что порубежный двухтысячный выдался в моей судьбе не просто трудным и тяжелым, но даже роковым. Я потерял Москву, да Бог бы с ней, с Москвой, в самом конце 1999-го я потерял, как мне тогда казалось, последнюю свою любовь – дорогую (душе и сердцу) женщину. Месяца два-три я шарашился по Белокаменной, в надежде вернуть эту женщину. Увы… Так я оказался на родных берегах, без работы, без особых занятий – не считать же серьезным (в наше время) занятием писание стихов и еще чего-то там такого. Правда, это самое «чего-то» как раз худо-бедно кормило меня, но вместе с тем буквально до донца выхолащивало душу. А что делает стихотворец с выхолощенной душой? То-то и оно…
Да и поэтом Женя был просто филигранным! Его стих неизменно отточен, точен, глубок и широк, как великая русская река Волга. Не зря же его стихи ценили такие мастера, как Вадим Кожинов и Георгий Куницын, поэты Станислав Куняев, Анатолий Передреев, Василий Казанцев и Николай Тряпкин. Никогда не забуду и то, как собирал меня к Николаю Тряпкину, одному из самых тогда любимых моих поэтов, Женя Курдаков. Увы, поездка наша сорвалась, чтобы никогда уже не осуществиться, поскольку вскоре, уже тогда тяжело больной Николай Тряпкин окончательно слег, а потом и умер. Да и своими эссе я тоже обязан Курдакову. Как и обязан дружбой, что стала просто-таки братской его ученикам, поэтам Федору и Павлу Черепановым, Юрию Савченко. Сколько раз они буквально спасали меня в глухой к человеческой боли Москве!.. С того света вытаскивали! Спасибо им за это. Не было бы Жени Курдакова, свет Евгения Васильевича, не было бы у меня и таких друзей… Впрочем, я отвлекся. Вот ищу, ищу и не нахожу книгу Курдакова, чтобы хоть одним стихотворением показать, что же за поэт был (и остается!) Евгений Курдаков. (Это эссе я написал, живя между Пинском и Москвой, не имея доступа к Интернету. А когда в 2013 году подчищал, решил ничего существенно не менять, даже не вовсем соглашаясь с автором письма. – В. Гр.). Не нашел бы я и этого письма, что толкнуло меня к столу и заставило: - Пиши! Дело в том, что в последние годы я столько поменял мест проживания и квартир, и, как это часто бывает с нашим братом-стихотворцем, много чего растерял. А много чего и просто отдал кому ни попадя -- свои книги, свой, если можно так выразиться, архив. Ладно, надо будет, прижмет сюжет, так сказать, пойду в библиотеку, что-нибудь разыщу из книг Евгения Курдакова. А пока… Это письмо, а было оно набрано на компьютере и выведено на бумагу, нашла на столе под кипой книг и бумаг, решив навести порядок после моего очередного отъезда, моя полуграмотная, набожная мать и с горем пополам сумела-таки прочитать. А прочитав, сохранила. Помню, приперся я под утро, а она мне: «Якы ж у тэбэ розумный чоловик, що напысав такэ письмо…» Это и заставило меня заново перечитать его. А перечитав, не раз вспомнить, чтобы снова перечитать и задуматься над ним. Приведу его целиком, ничего не меняя в нем, в надежде, что многим собратьям сослужит оно хорошую службу и каждый, конечно же, отдаст должное его автору, а кто-то, вполне возможно, пойдет в храм да и поставит свечку за упокой светлой души раба Божия Евгения – замечательного русского поэта и Человека Евгения Васильевича Курдакова. «Валера, дорогой, здравствуй! Ну, что ж ты не бережешь себя, ведь Бог нам так мало отмерил, а мы еще и укорачиваем этот бесценный дар, единственную жизнь свою… Не болей! Твое «Бюро находок», сама идея книги очерков-воспоминаний, мне понравилась, я и сам потихоньку пишу нечто подобное, впрочем, без всякой надежды на издание. И та глава, что ты мне прислал, написана широко, умно. Думаю, читатели извлекут из нее много того, о чем и не подозревают, -- что бесы, разрушившие державу, и В СМЕРТИ СВОЕЙ БЕСЫ. Письмо мое ты использовал к месту и в дело (имеется в виду мое эссе «В Переделкино, к Борису Пастернаку», -- В. Гр.). Все нормально, не сомневайся. И – пиши, не останавливаясь, делай книгу, не думая об изданиях, когда-нибудь ВСЁ ИЗДАДУТ. А я, прочитав твою главку из «Бюро», полез в архивы и заглянул в забытый мною «Переделкинский дневник». (Евгений Курдаков, живя вдалеке от Москвы -- то в Усть-Каменогорске, то в Алма-Ате, в последние советские годы использовал всякую возможность побыть ближе к главному культурному центру страны, потому при любой возможности брал путевку в Дом творчества «Переделкино». Там и родился этот самый его «Дневник», куда он заносил свои мысли и наблюдения писательской жизни, и даже стихи, что писались во время пребывания в Доме творчества. – В. Гр.). Там масса интересного: весь быт и нравы этого захламленного местечка и всякая всячина о писательской жизни «на воле», в том числе и один забавный рисунок (Тут же Курдаков приводит довольно «веселую» картинку: восемь обнаженных как бы женских тел, сидящих к нам спиной. – В. Гр.). Это я нарисовал одной декабрьской страшной ночью в 91 г., когда очнулся в своей комнате после очередной дикой переделкинской пьянки. Глянул в темноте на гобеленовые портьеры, которые насквозь просвечивал уличный фонарь, и вдруг увидел развернутую панораму этой чертовщины. Протер глаза, достал блокнот и зарисовал, чтобы утром разобраться. А утром я внимательно рассмотрел портьеры и обнаружил, что эти чертовки и НА САМОМ ДЕЛЕ хорошо угадываются в орнаменте, особенно на просвет. Понятно, что и от души отлегло, когда убедился, что у меня были НЕ ГЛЮКИ, и что это – живой, но замаскированный рисунок, какая-то злая шутка художника-гобеленщика, какого-нибудь безвестно-гениального русского алкаша, которых у нас пруд пруди. Но подобный рисунок, спрятанный в дебрях запутанного орнамента может ОПОЗНАТЬ только ОБОСТРЕННАЯ ПОХМЕЛЬНО-БДИТЕЛЬНАЯ ПСИХИКА, по трезвяку на портьеры и не смотришь… Я потом расспрашивал завхоза и узнал, что ЕЩЕ ПРИ ФАДЕЕВЕ литфонд закупил на 250 окон километр этих портьер, которые были развешаны во всех домах творчества и по всем писательским дачам, -- тогда ведь все было «казенное». (Кстати сказать, будучи в Доме творчества «Переделкино», я тоже совершенно случайно, ибо был, что называется, в доску трезв, сам для себя отметил ЭТОТ, «спрятанный в дебрях запутанного орнамента рисунок», но тут же отвел взгляд, решив не искушать себя глупыми мыслями. -- В. Гр.). Можно себе представить, сколько раз писатели с похмельной жаждой просыпались по ночам глотнуть воды из графина и с диким ужасом вдруг замечали, что им с колеблющихся портьер показывают жопы молодые чертовки: пили ведь почти все, ВСЯ СОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА БЫЛА, В ПРИНЦИПЕ, ЗАПОЙНОЙ, -- иначе соцреализм не сотворишь. Может и сам Фадеев застрелился не от «ПОЗЫВОВ СОВЕСТИ», как об этом любят поталдычить «знатоки» русской души, а просто, от этих чертовок на казенных портьерах (его посмертное письмо весьма сомнительно), вернее от беспробудной пьянки. Суть трагедий бывает гораздо тривиальней, чем это кажется… Кстати, на даче Фадеева (она третья от пастернаковской – на берегу Сетуни) после его самоубийства поселился Смеляков со своей Стрешневой и у него немедленно начались лютые запои и, вообще, с того периода он, в принципе, уже перестал быть Смеляковым… Страшное это место, Переделкино, недаром его прозвали НЕЯСНАЯ ПОЛЯНА. Оно насквозь пропитано алкоголем и чертовщиной. И там нужно делать не музеи случайным полу поэтам – Окуджаве и Пастернаку, а МУЗЕЙ ПОГУБЛЕННЫХ ДУШ. Ведь В КАЖДОЙ КОМНАТЕ Дома творчества кто-то покончил с собой. Это мне говорила старая уборщица, которая помнила и Пастернака и называла его ПУСТЫРНАКОМ, как удобней… Надо будет попросить Юру Савченко, чтобы он съездил в Переделкино и сфотографировал эти портьеры (наверняка где-то сохранились), -- ДЛЯ ИСТОРИИ ЗАПОЙНОГО СОЦРЕАЛИЗМА… Однако, я заболтался… А у меня здесь (к юбилею) неожиданно выходит сборничек, нечто вроде «Избранной лирики», который я назвал просто «СТИХОТВОРЕНИЯ», предчувствуя, что, вполне возможно, это последнее мое издание. Не потому, что вот-вот помру, может, еще и поживу немного, а потому что при жизни уже едва ли мне удастся издать что-либо. Эта окаянная свора, разрушившая Россию, видимо, засела надолго и всерьез, и нам ее не пережить… (Увы, Евгений Курдаков и на сей раз оказался прав: жить ему оставалось ровным счетом два года и девять месяцев. Правда, насчет «своры» он маленько дал маху: именно в тот, 2000-й год, в Российской Федерации произошли значительные перемены -- к власти пришел Владимир Путин и Россию, какие бы и кто поминальные песни по ней ни пели, удалось сохранить. Другое дело, КАКУЮ Россию, и насколько долго... – В. Гр.). История выхода этого сборника достаточно анекдотична. Деньги были выделены нашей сверхдемократичной администрацией во главе с небезызвестным Прусаком (в то время губернатор Новгородской области – В. Гр.), другом и учеником Бурбулиса. Стихов они, естественно, не читают, а я, кроме того, словно бы предчувствуя все это, за все эти годы НИ РАЗУ (!) не публиковался здесь (кроме нашей писательской газетенки «Вече», которая уже канула в Лету). ЛЕГ НА ДНО. Прусак подмахнул подпись на прошении Ганичева, не глядя. И слава Богу. Эти деньги все равно украдены ими же у нас же, полу вымирающих и обессиленных… Ну, все остальное, верстку, редактуру, обложку и пр. мы с Наташей (жена поэта – В. Гр.) сделали сами и очень быстро: компьютер под руками… Не знаю, куда посылать тебе книжечку, в Пинск или в Москву на Савченко. Черкни, где ты будешь в апреле-мае. Этот юбилей свой я хотел проскочить втихаря, чтобы никого не озабочивать. Ан нет, пронюхали, и теперь придется «юбилеить», -- хотя, если приедут друзья из Москвы да Питера, рад, конечно, буду, я всегда рад друзьям. Ну, а после всего этого собираюсь в апреле в Усть-Каменогорск к дочерям. Там уже готовят мне встречу и возможности, чтобы я заработал на проживание и обратную дорогу: курс лекций по языку и современной поэзии (спецкурс в тамошнем университете), литературные вечера, телевидение и пр. Усть-Каменогорск – большой и богатый некогда атомград, сейчас полу растащенный и проданный, как все в Казахстане, не растерял еще русской интеллигенции, которая страшно скучает, даже тоскует по родному доброму слову, по новостям из России, -- там меня еще помнят, любят и хорошо знают. (Сегодня, к счастью, и в Казахстане совершенно иная ситуация. И мы, белорусы, также, как и русские наши СОЮЗНИКИ, теперь уже все вместе, строим новую общность, где, как в лучшие времена, снова звучат стихи казахов в переводе на русский, белорусский и наоборот, идет культурный и в том числе литературный обмен – журналами, книгами, встречами писателей и поэтов. -- В. Гр.). Но все это, поездка и прочее, зависит от здоровья, а оно у меня – типа «Епиходов сломал кий», как писал наш хитромудрый и недопонятый Антон Палыч Чехов… Что ж, дорогой мой собрат по перу, обнимаю тебя, не болей. Всего доброго, пиши. Евгений. Великий Новгород, 11 марта 2000 г. P. S. Только что пришел с одного выступления, где одна старушка, родом из Калуги, подарила мне ветхую книгу, французский роман Г. Жуи «Гвианский Пустынник» 1828 года издания, КОТОРУЮ ДЕРЖАЛ В РУКАХ И ЧИТАЛ А. С. Пушкин. Это книга из библиотеки Гончаровых в Полотняном Заводе… Потрясающий подарок! Е. К. »
С Евгением Курдаковым мы потом виделись всего один раз, хотя раз десять я обещался ему приехать в гости, да и сам не раз звал его на родные берега. Увы, увы… После нашей довольно-таки обширной переписки мы встретились всего один-единственный раз: летом 2002-го Женя, Свет Васильевич приехал в Москву, прощаться с Белокаменной, с друзьями, ибо знал, жить ему оставалось всего ничего – рак не щадит человека, какой бы добрый, талантливый, либо богатый он не был… А было Евгению Курдакову, бесконечно талантливому, умному и доброму человеку от роду немногим более, нежели нынче мне, подошедшему к 60-летнему рубежу... Храни, Господи, душу раба твоего Евгения, а память сохранят все, кто любил, кто по-прежнему любит его – за щедрый талант, за широкую русскую душу. 2013 |
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
Наш канал на Дзен
|
||||
|
||||
И тут буквально одно за другим пошли мне письма. Да какие!.. Писал недавний товарищ по ВЛК (Высшим литературным курсам) 