Уже понемногу приходится писать воспоминания. Вдова Геннадия Фролова сейчас готовит книгу о нём. Как не рассказать что-то. Конечно, надо написать. Мы с ним дружили несколько десятилетий. Геннадий безусловно сильный, настоящий и глубокий поэт. На сайте «Российский писатель» его стихи многие знают, потому что и покойный Николай Дорошенко их ценил, и Лена Дорошенко тоже – и всегда охотно печатали Гену. А так в широком плане он не очень известен. Он не любил ходить по редакциям, не любил всякие тусовки, публичность… «Пришли иные сроки…» С Геннадием Фроловым я познакомился осенью 1972 года. Я тогда только начал учиться в Литературном институте, первый курс, а он год назад окончил этот институт. Тогда наверху озаботились проблемами творческой молодёжи, было специальное постановление по этому поводу и московский горком комсомола, откликаясь на это дело, создал некую литературную студию, которая размещалась в самом центре Москвы в соседнем доме с магазином «Елисеевский», в подвале. Говорили, что это легендарное место, этот подвал. Что это и есть то ли «Стойло Пегаса», то ли «Кафе поэтов», которое, как я потом узнал, просуществовало всего один год: с 1917-го по 1918-й. Сразу при входе висели распятые брюки Есенина, а на стене была написана цитата поэта: «Облаки лают, / ревет златозубая высь… / Пою и взываю: / Господи, отелись». В заведении часто выступали Каменский, Бурлюк, Маяковский и, конечно, Есенин… Тогда я не вдавался особенно в это литературное краеведение. Но потом с появлением интернета разобрался, что и «Стойло Пегаса», и «Кафе поэтов» – да, были здесь рядом на Тверской, но не именно в этом месте. Это был обычный подвал. Но хорошо отремонтированный, подготовленный специально для семинарских занятий. Я приходил в семинар известного тогда поэта Владимира Цыбина и критика Александра Михайлова. Туда же приходил и Гена Фролов. Вот там мы и познакомились. Надо сказать ещё про эту студию, что там были и семинары Слуцкого, Межирова, других мэтров… Были там и семинары прозаиков, но кто их вёл не знаю. 8 декабря 1972 года Геннадий подарил мне сборник пяти поэтов – у каждого своя в сборнике небольшая книжечка стихов. «Лунный вечер» – так он назвал, по сути, свою первую книжку. Предисловие к его стихам написал Николай Старшинов. Несколько строк из этого предисловия: «Лучшие его (Фролова – Г.И.) стихи выделяются из общего потока произведений начинающих авторов естественностью интонаций. Конкретностью, откровенностью, которая подкупает и волнует. Это не просто умение писать грамотные стихи (сейчас сотни начинающих авторов вполне успешно справляются с этой задачей), это умение вести беседу, располагающую к доверию, к ответным чувствам. Молодой поэт стремится к самому трудному в поэзии – к прекрасной простоте и ясности». Мне так понравились стихи Геннадия в этой его книжечке, что я, признаюсь честно, вырвал аккуратно из общего сборника его пятнадцать листов, переплёл их самодельно и читал-перечитывал. Кто были другие поэты в книге, не помню. Да и я не хотел бы их обидеть, называя сейчас. Тогда мне лёг на душу один Геннадий Фролов. Особенно вот это стихотворение: Стихи о лунном вечере В своей простой белеющей одежде, О чём она мечтала этой ночью, Потом её окликнули из дома. А лунный свет, густея постепенно, Моими любимыми стихами из «Лунного вечера» тогда были ещё «Добирался поздно ввечеру…», «Бабушкам», «Из сада пахнет свежестью…», «Жгут листву…», «Миг между тьмою и светом…», «Дом», «Воздушные шары». Мне нравились больше стихи такого спокойного вдумчивого классического склада, но Гена почему-то чаще других при встречах и застольях той поры читал из этой книжечки стихотворение «Кони». Читал очень страстно, экспрессивно, порой при этом держал саблю в руке и ею поигрывал. Стихотворение довольно длинное и давало возможность Геннадию проявить свою боевую энергию…. Откуда взялась у него сабля, не знаю, но она много лет у него была. Потом куда-то пропала. Настоящая, не бутафорская сабля. Тут надо сказать, что при большой любви Геннадия к землякам-классикам Бунину и Фету, он мог наизусть читать большие куски из Луговского, из Киплинга, Гумилёва, из поэтов такого сугубо экспрессивного напора. Он в поэзии ценил прежде всего саму поэзию и знал наизусть сотни стихотворений русской и мировой поэзии самых разных направлений идеологических и эстетических. Да Фет, да Бунин, но часто читал Некрасова, особенно стихи о матери. Если он находил настоящую поэзию у кого-либо, то отмечал это и нередко вспоминал. Так он для меня открыл неизвестного мне тогда Виктора Дронникова из Орла, помнил лучшие строки некоторых других орловских поэтов, с кем начинал вместе в юности. Дронникова он, конечно, любил и как поэта, и как друга. У меня в ту пору он отличил два стихотворения, которые просил нередко читать в наших дружеских застольях. Это стихотворение о моём деревенском детстве «Далёкое» и стихотворение, привезённое из Арктики: «Когда погас на горизонте свет, / И от миров повеяло кочевьем…». Когда мы обменивались с ним посвящениями друг другу, то он попросил, чтобы я посвятил ему « Далёкое». А я попросил его посвятить мне «Грибника». Встреча с Геннадием Фроловым и многолетняя дружба с ним очень и очень помогли мне и образоваться, и понять многие тонкости поэзии и вообще литературы. Он был очень начитан и о прочитанном говорил глубоко. Он был верующим человеком; не скажу, что сильно воцерковлённым, но верующим безусловно. Такие же верующие были у него и жёны – и первая Инна, и вторая Инна. Так что многие и многие вечера, которые мы с моей женой Наташей проводили у Фроловых, – это всегда были и разговоры, в широком смысле, о Боге. Не случайно одним из ближайших друзей Геннадия был историк, богослов, поэт Николай Лисовой, который в советское время писал в открытую религиозные стихи, и они, естественно, не могли быть напечатаны тогда. А в новое время он их уже печатал, вёл на ТВ религиозные передачи, даже на НТВ в какой-то год на Пасху вёл передачу из Иерусалима, из храма Господня, про нисхождение Благодатного огня. Из той давней моей московской студенческой жизни мне вспоминается как мы с Николаем Лисовым и ещё с кем-то (кажется, это были поэты Миша Шаповалов и Борис Романов) поехали помогать Фролову дрова рубить для печки. Они тогда с первой Инной почему-то жили на окраине Москвы, теперь это Новогиреево, в бывшем доме-избе народного артиста СССР Алексея Дикого (1889 – 1955). Там надо было топить печь. Эта изба числилась музеем артиста. Я тогда первый раз услышал фамилию этого знаменитого человека, пятикратного лауреата Сталинской премии, исполнителя главных ролей в фильмах «Кутузов», «Адмирал Нахимов» и других. Он похоронен на Новодевичьем кладбище. А изба-музей и сейчас стоит. На улице Алексея Дикого. Так вот, помню очень много снегу вокруг деревянного дома. Лежат кучи привезённых чурок, тоже заснеженных, которые надо колоть… Потом, конечно, застолье, стихи, песни… Надо сказать. что в ту молодую пору Гена очень любил русские песни, казачьи песни. Опять же сабля была рядом, когда пелось «Любо, братцы, любо…». Геннадий после Литературного института поработал в издательствах «Современник» и «Молодая гвардия», ещё где-то, в какой-то группе лингвистов при МГУ, в министерстве культуры СССР… Он не москвич, жена не москвичка, поэтому пришлось снимать в столице комнаты, какие-то углы. Мне это очень знакомо. Мы с женой и сыном тоже наснимались этих углов. Но настал момент, когда Фроловы заимели свой угол. В посёлке Барыбино они купили половину маленького домика с маленьким участком земли. На котором росли 2-3 старых яблони и, тоже старая, высокая слива. Барыбино – это за Домодедово, с Павелецкого вокзала. В избушке стояла белёная печка, которую тоже надо было топить. Приезжали из Москвы друзья. Зимой Гена любил хорошо протопить, поэтому порой раздевались до футболок, до рубашек точно. И опять же – гостеприимное застолье, стихи, песни… Иногда Гену навещали его замечательные родители. Они приезжали из Орла, Мудрый Василий Степанович и добрейшая Вера Андреевна. Отец его фронтовик, порой рассказывал нам что-то из войны. Но не особо много. Они Гену очень любили. Это было видно. Но уж совсем ярко было видно, как Гену любит первая Инна. Она бесконечно хвалила его стихи, цитировала их. Если ты какую-то строчку не понял, сомневаешься, то тут же тебе Инна объясняла с укором, что, мол, это только так и можно сказать, что тут такая глубокая мысль… Были до этого уходы, уезды в Москву к друзьям, особенно после застолий. Были, можно сказать, у поэта загулы, но он снова возвращался в Барыбино. А в какой-то момент остался уже в Москве навсегда. Мне кажется. что сейчас такого нету, а тогда после застолья кто-то мог подняться… и поднимался, например, Гена и приглашал всех поехать в аэропорт и улететь на Кавказ или в Киргизию – он в этот момент переводил киргизского поэта. Билеты были дешёвыми. Мне приходилось раза два уговаривать его уже в аэропорту не лететь. Он соглашался только, если мы продолжим застолье в ресторане аэропорта. Продолжали. В Москве Гена стал жить в квартире второй Инны на улице Усиевича. Я был свидетелем на их свадьбе. Через восемь лет они венчались, и мы с Наташей держали над ними венцы. Застолья поначалу были даже более обильными, чем в Барыбино, потому что к ним добавилось грузинское меню: вторая жена – грузинка. Гена знал её ещё по школе. Иннина мама, бабушка, другие родственники привозили такие вкусности из Грузии и столько много, что Гена с Инной не могли не пригласить друзей. Время от времени я стал встречать в их квартире гремевшего тогда поэта Юрия Кузнецова. Они с Геной в одно время учились в Литинституте , потом как-то разошлись, но интереса друг к другу не теряли. Позже Кузнецов будет печатать подборки Гены в «Нашем современнике». Почему я вспомнил о застольях? Потому что Гена к ним тянулся сильно, и возможно мы не имели бы сегодня такого поэта во всей его глубине и стройности, если бы в какой-то момент вторая Инна, мягко говоря, не настояла на прекращении этих самых застолий с последующими загулами. Это было не просто. Как это было сложно, знает, думаю, одна только его жена. Она смогла выстоять, убедить, наладить жизнь без алкоголя. Поэтому Гена перестал ходить по разным мероприятиям, встречам и даже дням рождения. Чтобы не искушаться. Хотя время от времени говорил, что завидует мне: ты, мол, выпил и как бы смыл, стёр всё негативное, что накопилось, и как бы с чистого листа дальше живёшь и пишешь, а тут весь этот негатив сидит в голове. Может быть, что-то в этом есть. «Завязавшие» с выпивкой, многие, становятся или занудливыми или слишком нервными. Фролов, пожалуй, стал понервнее, чем был. Но зато несколько десятилетий творил на трезвую голову. Но вернемся на некоторое время назад. Геннадию пришлось в своё время податься из Москвы в область. И мне тоже пришлось: он – в Барыбино, я с семьёй – в Егорьевск. Пришлось работать в районной газете, зарабатывать квартиру. Потом по сложной схеме менять её на Москву. К нам из Барыбино приезжали навестить нас Гена с первой Инной. Гуляли по прекрасному лесу, купались в озере с названием Любляна… Был 1979 год Гена посоветовал мне перебираться в Москву в издательство «Современник», в котором он некоторое время работал вместе с Юрием Кузнецовым и Владимиром Бояриновым. Бояринов в то время ещё работал там. Гена с ним поговорил. Так вот с его подачи я появился в «Современнике», тогда он находился на Ярцевской улице рядом со станцией метро «Молодёжная». Это Кунцево. Меня взяли сначала младшим редактором в редакцию литератур народов РСФСР. В этой редакции я проработал редактором девять лет. Редакция издавала аварцев Расула Гамзатова и Фазу Алиеву, балкарца Кайсына Кулиева, нивха Владимира Санги, чукчанку Антонину Кымытваль, саами Октябрину Воронову, якутов, юкагиров, ненцев, татар, башкир, осетин, удмуртов, манси и хантов… Одним словом, передо мной открылась наша страна с такой неожиданной и великой стороны, что дух захватывало. Работая в этой редакции, я, конечно, давал подстрочники на поэтический перевод Геннадию Фролову. Он прекрасный переводчик. Давал подстрочники не только ему – и Юрию Кузнецову, и Николаю Лисовому, и многим талантливым поэтам. Наши редакторы заметили талантливого переводчика, стали ему предлагать переводить и прозу. А тогда переводы хорошо оплачивались, и какое-то количество лет Геннадий жил на переводы, не очень нуждался в деньгах. Правда порой он тяжко вздыхал и говорил: « Я стал мусоропроводом для «Современника». За что не берутся другие, то дают на перевод мне». Из наших разговоров тех далёких лет мало что запомнилось конкретно, в деталях. Ну вот запомнил его фразу о том, что «даже написанное и спрятанное в стол стихотворение несёт в мир добро». Он говорил, что поэтов с индивидуальностью много, но «мало поэтов как личность». Говорил. что надо созидать в себе личность, что в этом смысл жизни. Суть и вершина личности в освобождении от всяческого рабства. Стремиться к свободе – свободе от пороков, от лености, от доктрин и так далее. Он считал, что и Бог не догма, что Богу ты нужен как личность, как собеседник. Он в этом соглашался с философом Бердяевым. ЛИЧНОСТЬ. Порой он говорил: а как бы в этой ситуации поступил Иисус Христос? Это, кажется, мысль Достоевского, но Геннадию она была очень близка. В то время он резко не принимал Набокова – из-за его лёгкого, или даже вообще никакого, отношения к глубоким вопросам жизни. Нередко Гена повторял: «Всё пройдёт, а правда останется». Эту фразу он говорил с мыслью, что и жизнь сама пройдёт на земле, и земля пройдёт, но правда останется в другой, высокой жизни. И этим он утешался, укреплялся. Такой эсхатологический оптимизм. Фото Павла Кривцова Как-то он читал мне монолог Хлопуши, особенно упирал на строку «Но озлобленное сердце никогда не заблудится». Он выделял эту строку и говорил, что это гениально и верно. Не знаю. Любил читать Алексея Константиновича Толстого. Иногда просил, чтоб я читал, а он слушал, например, «Поток-богатырь». Полонского нередко вслух читал. Из современных поэтов Геннадий высоко, пожалуй, ни о ком не отзывался. Моих любимых поэтов – Владимира Соколова, Василия Казанцева, Жигулина, Тряпкина – и не хвалил и не ругал. О Рубцове с Кузнецовым отзывался так: да, это настоящие поэты, но… И находил о чём поговорить о них критически. Обоих он знал лично по Литературному институту. Про Кузнецова говорил, что в отличие от него, от Кузнецова, он, Фролов, «всё мрачное гармонизирует, а Кузнецов нет». Первая отдельная книга у Гены была подготовлена для издательства «Современник» ещё в 1979 году. Заведующий редакцией Лев Дубаев обещал через год издать. Но издаться тогда да ещё с такими философско-созерцательными стихами при отсутствии гражданских мотивов было сложно. Поэтому пришлось подождать. Что-то сокращалось, что-то менялось на новые стихи. Книга «Сад» вышла в 1982 году. В редакции поэзии, можно сказать, работали друзья и знакомые, но что поделаешь. По тем временам считалось, что это хорошо, если книга выходит через 2-3 года. У себя в бумагах я нашёл письмо Геннадия мне. Оно без даты, но я понимаю, что это осень 1977 года. Мы с семьёй вернулись из северной Кандалакши, от моей мамы, и я написал Гене что-то в Барыбино. Вот его ответ, из которого видна вся картина того времени – и быта, и переводов, и своего творчества: «Здравствуй, Гена! Получил от тебя письмо, рад, что не только вернулись живыми, но и сил набрались, отдохнули; рад и тому, что пишется. В конце концов, что ещё можно желать, а? Верно ведь?! Ну, вот! У нас с Инной всё более-менее по-прежнему. Правда, устали из-за этого долгожданного газа необыкновенно. Все последние дни она ездила то в Подольск, то в «Зарю! Коммунизма!!», то в Домодедово – видишь, какие крюки – а я перерывал и расширял канаву, по нескольку раз в день вычерпывал воду и т.д. и т.п. Наконец всё это осталось позади, нашу личную трубу врезали в магистраль, я засыпал яму, Инна поехала в Подольск для окончательного расчёта, и мы уже надеялись, что к 7-му заработает отопление, но не тут-то было! Оказывается, пока почта не переведёт деньги в трест, никто ничего включать нам не будет. В общем – обычный бред. Я ругался, плевался, потом махнул рукой и сам подключил плиту. Теперь от неё и греемся. * * * Прощай друзья былые, Прощай любовь с надрывом, Прощай былые строки В 1982 году вышла книга «Сад»… Потом были новые книги. Писал Геннадий редко, но в итоге набралось на хороший том. Были и литературные премии, и публикации в известных журналах… Появились у него и сильные гражданские мотивы. Он и прежде был, что называется, за родину, но в какой-то момент его гражданственность, его патриотизм нашли достойное воплощение в стихах. Это начало девяностых. Памяти Геннадия Фролова Ты теперь на тех путях-дорогах Я не знаю, я предполагаю. «Пил чаи с оранжевым вареньем…» - Чай с вареньем пьём и вспоминаем… |
||||
| ||||
|
||||
Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
||||
|