Чарующие дни теплого августа. Мы с мамой и папой на берегу реки заряжаемся ее могучей энергией; я смотрю на четкие отражения в прозрачной воде белых облаков. Облака всегда похожи на что-то или кого-то. Если внимательно смотреть на небо, можно обнаружить много интересного.

«Интересно, кто там сейчас гуляет?» – подумал я, посмотрел вверх и сразу же увидел среди лилейно-белых перин и подушек белого пушистого котёнка.

Да… котёнок… моя мечта.

– Смотрите! – воскликнул я. – Даже у неба есть котёнок! Только у меня его нет!

– Тебе только три года, – ответила мама. – Подрастешь, поумнеешь – тут же заведём котёнка!

И я размечтался поскорее поумнеть. А слова «завести котёнка» понял по-своему. Однажды, найдя в своих игрушках ключик от ка­кой-то заводной машины, я принес его маме и сказал:

–  Мама, вот ключик. Мы будем заводить им нашего котёнка...

Спустя два или три года у Фроськи, обитающей в подвале нашего дома, появились котята. Об этом узнали девочки из наше­го дома и сообщили всем, кому только можно. Эти девочки и раньше заботились об этой милой серой кошечке, но сейчас перевели ее на усиленное питание, подкармливая рыбкой, колбаской, сметаной и регулярно подливая молоко в блюдечко.

Мы с приятелем Димой тоже стали носить ей то мясо от беляша, то булочку. Мне нравилось заводить ее к нам в квартиру: мечтая обрести хозяина, Фроська соглашалась следовать за мной. И я мечтал, чтобы она поселилась у нас вместе со своими котятами. Однако мама была уверена, что Фросе будет у нас плохо: я замучаю ее своей нежностью. Ей мерещилось, что я буду обнимать ее без меры, не буду выпускать из рук… а кошки не выносят бесцеремонного обращения.

– А некоторые дети еще и целуют их! – восклицала она, содрогаясь от ужаса. – И потом, от кошек не только шерсть, но и микробы, – а руки ты не всегда моешь, так что я за тебя не могу ручаться.

Так и не согласилась, чтобы Фроська переехала к нам.

А однажды летом мы с Андреем играли в футбол на асфальтовой площадке возле нашего дома. Отбирая у ме­ня мяч, он, как это водится иногда у мальчишек, – сделал мне подножку. На этот раз подножка не сошла удачно, и я упал на бок, головой на бетонный поребрик площадки. Здорово ударился. Я не мог сразу встать, и Андрей испугался, помог мне подняться.

– Сильно ударился? – встревоженно спросил он.

– Еще как, – пробормотал я и поплелся домой.

У меня сразу разболелась голова и дома я уснул, ничего не сказав бабуле.

Когда мама пришла с работы, я спал.

– И давно спит? – спросила она у бабушки.

– Часа полтора.

– Ты сама его уложила? Не время спать: семь часов, а его обычно и в два не уложишь.

– Пришел и сразу пошел на диван, лег и уснул, – уже встревожившись, ответила бабуля.

– Странно…

Мама стала будить меня.

– Санечек! Просыпайся! – ласково сказала она, наклонившись ко мне. 

Я открыл глаза.

– Меня тошнит, – слабым голосом сказал я.

Мама и бабуля заволновались.

– Что с тобой, деточка?  

– Не знаю. Голова болит.

– Может быть, перегрелся? – спросила мама у бабули. – Санечка, давно заболела голова?

– Сразу, как Андрей сделал мне подножку.

– Подножку? – ахнули мама с бабулей.

– Так это, выходит, сотрясение? – растерянно посмотрела мама на бабулю.

– Выходит, сотрясение. Нужно вызывать скорую.

Мама расстроилась еще сильнее.

– Обязательно скорую? – пробормотала она. – Может, он полежит до ут­ра? А если голова не перестанет болеть к утру, тогда вызовем.

– Да ты что? – возмутилась бабуля. – Если сотрясение, он должен быть немедленно в больнице.

– А как ты упал? На голову или как-то иначе? – продолжила расспросы мама.

– На голову.

– Ну, вот видишь. Нужно вызывать скорую, – подытожила бабуля.

«Скорая» приехала быстро. Папа, вернувшийся к тому времени с рабо­ты, взял меня на руки и понес к машине. Я не сопротивлялся и не возражал: голова болела так сильно, что мне было безразлич­но, что со мной делают и куда везут.

В больнице выяснилось, что у меня, в самом деле, довольно серьезное сотрясение мозга. Теперь я должен был три недели лежать в больнице.

Мечты сбываются

Это были самые скучные дни в моей жизни. Голова перестала болеть на третий день, но вставать с кровати не разрешали. Я имел право лишь ходить в туалет, находившийся рядом с нашей пала­той, и сидеть на кровати.

Как же развлекаться в таких условиях?

Помогали мама и бабуля, приходившие ко мне каждый день. Бабуля работала в больнице, а маме врач выписал пропуск. Мне позволяли смотреть картинки в книжках и детских журналах, которые они приносили, а я рассматривал их, не читая: при сотрясении это на какое-то время запрещается. Маме разрешили читать для меня книжки, и я с радостью слушал всё, что она читала. А еще мы с удовольствием болтали.

– Санёк, а помнишь, как в прошлом году ты шлепнулся на улице, совсем не больно, и сказал, что у тебя землетрясение мозга? – вспомнила мама.

Про землетрясение мозга я помнил. И про машины, которым почему-то можно по лужам ездить, почему-то они не простужаются, а вот мне по лужам ходить нельзя. И про солнышко, которое, согласно моей детской вере, тоже засыпает в кроватке.

Я с удовольствием слушал мамины воспоминания о моем детсадовском детстве.  Они  забавны – я потом расскажу  о них, – но сначала надо завершить о моем «землетрясении», а затем продолжить о котенке, к которому я когда-то подобрал ключик. 

Из "Мурзилок", которые приносила мама в больницу, я делал самолетики и отправлял в полет. Они кружились по палате и приземлялись на пол. Мои соседи по палате, дядя Миша и дядя Толя, поднимали самолетики, если я очень хорошо просил их или если моих бумажек накапливалось слишком много.

Вот вернулся из коридора дядя Миша – огромного роста, усатый, голос у него  толстый и сам он, наверно, добрый.

– Дядь Миша! Поднимите, пожалуйста, самолетик! Он под столом! – извиняющимся голосом просил я.

– Ну, Саша! Ай да Саша! Тебе же врач сказал лежать, а ты все время скачешь на кровати. Какая польза от такого лежанья? Тогда уж лучше скачи по полу! – сетовал дядя Миша, наклоняясь за самолетиком. – Вот не будешь смирно лежать, голова будет всю жизнь болеть.

Самолетики надоели. Нужно придумать что-нибудь новенькое.

– Мама, принеси мне моих солдатиков или танк, или солдатиков, танк и машинку, – попросил я маму, – ту, что маленькая, тяжеленькая, моя любимая!

– Что ты, нельзя приносить игрушки. Это же хирургическое отделение!

Обидно, что нельзя... Но надо выходить из положения. И тогда был изобретен хоккей. Из серебряной фольги, которая оставалась у меня от конфет, я стал делать шарики – это были хоккеисты. Хоккейным полем служило одеяло. Я азартно гонял своих хоккеистов щелчком пальцев по полю, стараясь подыгрывать советским игрокам. Когда бабулька пришла проведать меня, матч между сборной Советского Союза и Чехословакией был в раз­гаре.

– Бабуль, смотри, вот у меня вратарь, вот – правый нападающий, вот – центральный нападающий. Это – наши, а это – чехи, – объяснял я, чтобы бабушке было понятно, за кого болеть. – Вот шайба у чешских хоккеистов. Бросок! Промах! Шайба переходит к Харламову!

Иногда шайба или неосторожный хоккеист попадали за пределы поля, то есть моей кровати. И тогда нужно было снова просить проходящего мимо дядю Мишу или санитарку, моющую пол, чтобы их подняли. Если в палате, на мое счастье, никого не было, я спускался и поднимал сам.

Наверно, дяде Мише скоро надоело наклоняться, и сам я тоже ему надоел. Он стал убеждать меня и маму, что я уже здоров и меня надо выписывать. Меня не нужно было уговаривать: я – за. А мама ссылалась на врачей, которые полагали, что я еще не отлежал положенные три недели.

Тем временем моя фольга испарилась: я всю израсходовал на хоккеистов, которых постепенно растерял. Но не бывает безвыходных положений – даже в больнице!

Когда вечером пришла мама, я весело сказал ей:

– Хочешь, я покажу тебе свою новую футбольную команду?

Мама опешила. Нигде ничего не видно – ни шариков, ни бума­жек, ни даже фольги, а я предлагаю ей что-то смотреть.

– Что-то я ничего не вижу, – сказала мама.

– А вот! – и я показал маме катышки, которые я делал из шерсти, выщипываемой из одеяла. Я продемонстрировал удивленной маме, как я их делаю. Отщипнув несколько волосинок из одеяла, я скатал их – защитник готов. Еще отщипнул, скатал – вот и вратарь.

– Теперь понятно?  

– Бедненький мой! – растрогалась мама. – И чего только ты не выдумаешь…

И ей стало жалко меня, такого веселого и неунывающего.

Она сделала паузу, а потом загадочно проговорила:

– А знаешь, какой сюрприз мы тебе придумали?

– Какой? 

– Угадай.

– Новую машину? – стал угадывать я. – Автомат с фонариком?

Не то. Что же тогда? Кажется, догадываюсь…

– Котенка?

Угадал! Скоро у нас будет котенок!

– Я попросила девочек из нашего дома, чтобы они подыскали ка­кого-нибудь симпатичного. А они сказали, что скоро будут раздавать Фроськиных котят, и мы тоже сможем взять.

–  Почему они сейчас не раздают? – спросил я с досадой. – Фроська – бездомная кошка, ты можешь и без них взять.

– Без них нельзя – это их право, они же шефствуют над ней. Ты лишь по настроению приносил кошечке еду, а они – регулярно. А ког­да родились котята, – они пеленки им принесли, бегали то и дело в подвал проведать. Так что они сами должны ре­шать их судьбу.

С этого момента моя жизнь в больнице стала проходить в нетерпеливом ожидании, когда же, наконец,  девочки отдадут нам котенка. Едва успеет мама войти в палату, как я тут же обрушиваю на нее один и тот же вопрос:

– Ну как, принесли котенка?

Наконец, за два дня до моей выписки в нашей квартире появился котенок!

Дело было так.

В то время, когда мама была у меня в больнице, к нам домой при­шла Ира, девочка из нашего дома, и принесла котенка. Дома был только папа.

– Тетя Рита просила, чтобы мы принесли вам котенка. У нас один остался, остальных уже раздали. Вы возьмете его? – сказала Ира.

– Ну, раз договаривались с тетей Ритой, – возьму, конеч­но, – сказал папа.

Когда мама пришла домой и увидела серенькое полосатое существо, она расстроилась:

– Не очень-то красивый... Я же просила девочек, чтобы дали самого красивого. Худющий, хвостик тонкий, кривой, шерсть короткая, а я хотела пушистого…

Она держала в руках бедного котенка и внимательно рассматривала со всех сторон. 

– А глаза какие красивые! – вдруг обнаружила она. – Ты посмотри, какие красивые и умные у него глаза!

Папа посмотрел. Глаза и мордочка котенка ему тоже понравились.

– Да и что делать теперь с ним? – стала рассуждать мама. – Никто его не возьмет, такого невзрачного, несмотря на его миленькую мордочку. Не пропадать же животному из-за того, что у него шерсть короткая и хвост кривой.

И котенок остался у нас.

На другой день мама стала рассказывать мне, как приёмыш вел себя в первый день. Я слушал с огромным удовольствием.

Тишкины спектакли

И вот я выписан из больницы. Меня встречает новый член семьи.

Зря котенок не очень сильно понравился родителям. Мне понравился и даже – очень! Черные полоски на серо-коричневом фоне – самый распространенный кошачий окрас, самый древний. На лапках – поперечные полоски, на спинке – продольные; на шейке – в два ряда, словно ожерелье. Глаза – ярко зеленые, умные-преумные, носик – нежно-розо­вый,  подбородок – беленький!

Котенка назвали Тишкой. Он оказался таким же веселым, как и я; его понятливость была удивительна. Если он ходил по подоконнику в бабушкиной комнате, то так аккуратно, что не касался комнатных цветов, – именно этим он покорил бабулю.

– Тиша, спой что-нибудь, – ласково просила мама, накло­нившись к котенку.

Уговаривать не нужно! Громкое, животворящее мурлыканье начиналось немедленно. Одно но: мы все удивлялись, почему он выполняет только мамину просьбу. Если просил папа, я или даже бабуля, он равнодушно смотрел на нас умными глазками и молчал. Или от­ворачивался в сторону.

У нашего любимчика были различные приемы, чтобы выпросить вкусненькое или добиться нашего прощения за какую-то провинность. Сначала он просто мяукал, потом кувыркался на спи­нке, красиво и ласково выгнув белую шейку и лукаво поглядывая на нас. Или заваливался на спинку, смешно поднимал лапки, сворачивался баранкой и улыбался... Кто устоит перед таким очарованием?

Говорят, что кошки плохо поддаются дрессировке. Наш Тишка дресси­ровался сам. Когда мы обедали, он вставал на задние лапы, передней опирался о ножку стола и начинал клянчить. Мы, конечно, не всегда выполняли его просьбы, – чтобы он не объелся (с ним такие случаи бывали). Как-то раз получилось, что он, оттолкнувшись передними лапами от ножки стола, случайно сделал шаг назад на задних лапах. Мы бурно отреагировали и тут же бросили ему кусок жареной рыбки. Догадливый Тишка мгновенно сообразил, почему мы так расщедрились и стал ежедневно тренироваться, используя ножку стола как поддержку в первом мгновении старта. Очень быстро он научился делать не один, а два шага, потом больше… еще больше. Вскоре он свободно ходил без всякой стартовой опоры. И, конечно же, он легко вычислил: чем больше и лучше его работа, тем больше и качественней вознаграждение. Так что старался изо всех сил… однако степень усердия зависела от его аппетита.

Когда нам хотелось, чтобы Тишка исполнил свой коронный номер, мы говорили просто: "Тишка, пройдись!". Котенок не ломался, не заставлял себя уговаривать, а с удовольствием принимался за работу.

Успехи не вскружили голову творческой натуре. Полосатый артист на достигнутом не остановился, но стал совершенствовать свое мастерство. Топая на задних лапках, он иногда, – наверно, чтобы удержать равновесие, – взмахивал одной или обеими  передними. Сначала это получалось непроизвольно. Заметив, что всякий раз, когда он делал такой жест, мы приходим в восторг и не скупимся на вознаграждение, котик стал делать взмахи уже сознательно. С каждым разом они получались все интересней, точней и разнообразней. Более того, он догадался, что именно новые трюки приводят нас в неописуемый восторг, и стал придумывать их сам, проявив себя как незаурядная творческая личность. То обе лапки поднимал вверх, то одну, то одной лапкой тер мордочку, шагая на задних, то обеими тер, как будто умывался на ходу. А иногда одной из лапок делал жест, похожий или на пионерский салют, или на честь, которую военные отдают офицерам. Замечательно было и то, что он творил  уже не ради куска сырой трески (он получал свое питание в нужном количестве), а ради аплодисментов, которые ужасно нравились ему, ради удовольствия порадовать нас и быть в центре внимания. Он оказался удивительно честолюбивым существом, ему нравился наш восторг. Тишка настолько увлекся своим творчеством, что решил давать нам концерты уже на  стуле. Да! Он запрыгивал на стул, вставал на задние лапы, передние поднимал к верху и крутил ими так, будто танцевал барыню.

– Тиша, пройдись-ка, – просит папа, расслабленный еще не завершившейся вечерней трапезой.

Тиша устал и как раз надумал вздремнуть у бабушки на коленях. Но, существо долга, он встает, выходит на сцену и шагает.

– Не так. Плохо прошелся, – укоризненно говорит строгий папа.

Это значит, что Тишка или мало прошагал, или лапками поле­нился взмахнуть. И котик послушно исправляет свою "халтуру”. Расчувствовавшийся папа отламывает кусочек своего жареного хека и благодарит артиста. Получив заработанную честным трудом рыбку, Тишка залезает в самое надежное место, под буфет, чтобы его сегодня уже никто не беспокоил; из-под буфета, как обычно, торчит его тонкий хвост, уже менее кривой, чем в раннем детстве.  

Такой добродушный и не злопамятный! А если нахулиганит, зная, что могут наказать, – залезает в свое надежное укрытие и выжидает, когда страсти улягутся, и нам надоест сердиться. Понимает, что виноват: предупреждали ведь, что со стола ничего нельзя брать без разрешения, даже жареную рыбу. Проходит некоторое время – и наш друг выползает из своего бункера, подходит к тому, перед кем провинился и смотрит на него выразительно, будто говорит: "Ты на меня уже не сердишься? Тогда давай помиримся!”

И ему говорят: ”Ну, ладно, что с тобой поделаешь! Раз осознал ошибку, – прыгай!" Тишка тут же прыгает на колени и, растроганный, начинает благодарно мурлыкать.

Однажды с газовой плиты свалился чайник, поставленный неправильно, когда я наливал себе чай. На кухне, кроме Тишки, никого не было. Когда на шум появился папа, Тишка тут же залез под буфет – на всякий случай. «Пока найдут виновного, мне уже попадет. Лучше не рис­ковать», – благоразумно подумал он.

А еще ему нравится приглашать нас в игру. Играет не на шутку: пускает в ход и клыки, и когти, и нужно быть очень осторожным, чтобы он, увлекшись, не цапнул как следует. Он любит, чтобы последнее слово было за ним. Если победителем выхожу я, поверженный Тишка быстро встаёт, отряхивается, чуть ли не ползком подкрадывает­ся сзади, стре­мительно бросается на противника, то есть на меня, легонько кусает в ногу и, довольный, что отомстил, с достоинством отходит.  

Весь наш дом узнал, что у нас не просто кот, а кот ученый, и дети приходили к нам смотреть на чудеса, которые он вытворял. А однажды, после такого концерта, исполненного на кухне, был объявлен номер Оли, моей троюродной сестренки, которая жила в этом же доме. У Оли абсолютный музыкальный слух, она изумительно пела и танцевала. Мы с удовольствием слушали ее выступление, громко  восхищались… Тишка сидел под столом, и нам казалось, что он, после своего блестящего номера, теперь тоже радуется за маленькую Олю. Не тут-то было!

Когда Оля спела еще одну песенку, смолкли аплодисменты и затихли восторги, в наступившей тишине из-под стола вдруг раздался голос нашего кота. Какой же это был противный и какой выразительный голос! Мы никогда такого не слышали! В нём были раздражение, возмущение, оскорбленные чувства. Или зависть? Способны ли коты на зависть? Мы все чуть не лопнули от смеха.

Вот так он показал, что сам предпочитает быть в центре внимания и свою популярность ни с кем делить не намерен.

Бегство

У меня горе: пропал Тишка.

Было лето, каникулы. Я отучился во втором классе. Мы только что переехали на новую квартиру: из двухкомнатной в шестом доме в трехкомнатную – в соседний дом, пятый.

И хотя новая была значительно больше старой и находилась рядом с домом, в кото­ром мы жили раньше, мне совершенно не хотелось переезжать, не хо­телось расставаться со старым, уютным гнездышком. Похожее чувство я испытывал, когда мои родители выбрасывали старые поломанные игрушки. Я не любил, когда мама выкидывала предметы, которыми я когда-то пользовался: остатки набора кубиков или дырявая пластмассовая бита для игры в городки. Однажды, когда мне было пять лет, я увидел в му­сорном ведре свои старые домашние тапки, и мне стало так жалко их, будто они были живыми… Вызволив из ведра старых друзей, я принес их маме и укоризненно сказал:

– Мама, не надо их выбрасывать!

– А что же с ними делать? – удивилась мама. – Они ведь уже малы тебе.

– Пусть лежат, на память…

А однажды мама показала мне чайную чашечку с нарисованными на эмали зелеными елочками и сказала, что я пил из нее, когда мне было два года. Я сразу же растрогался и предупредил маму:

– Мама, не выкидывай ее никогда. Пожалуйста. Я не люблю, когда выбрасывают мои вещи! Мне их очень жалко!

Мне жалко, когда исчезают свидетели и молчаливые спутники моего уходящего детства. Это для других они неодушевленные! Душа ушедших дней раннего детства остается в этих старых, вышед­ших из употребления, вещичках. С ни­ми связано столько забытого, но забытого не навсегда! Ведь если на глаза случайно попадется игрушка или какая-то вещичка, – ты тут же вспомнишь что-то милое, связанное с ней и ушедшее. А если не вспомнишь детали собы­тий, то вспомнишь запах тех дней, когда ты в этих стоптанных коричневых ботинках со сбитыми носами пинал резиновый мяч, разрисованный как глобус, и иногда, хорошо разбежавшись, падал. 

И когда я смотрю на полинялые и облезлые кружочки с дыркой простеньких деревянных пирамид, которые я собирал в раннем возрасте, я верю, что когда-то был совсем маленький. 

При переезде папа выбросил целый ящик ненужных, поломанных иг­рушек. Я не стал делать из этого трагедию, но в душе огорчился.

– Квартира – не музей и не склад, – объяснил папа.

Так что я, как никто, понимал Тишку в его нежелании расставаться со старой квартирой и ее привычными родными запахами.

Сразу стало ясно, что нашему трогательному и добродушному котику новое жильё пришлась не по вкусу. Еще бы! Кто из кошек благосклонно относится к переездам на новое место?! А Тишке пришлось не только покинуть уютную обжитую квартиру: он пережил двойной стресс! У прежней хозяйки, с которой мы совершили обмен, была собака! Она переехала, но ее запахи остались! После тщательного обнюхивания каждого угла Тишка понял, что здесь ему не жить. С го­ря и от страха он забился в угол туалета, и мы не сразу смогли его найти.

На следующий вечер папа принес из старой квартиры забытые карнизы для штор. Когда он позвонил, я открыл ему дверь и некоторое время держал открытой, чтобы папа благополучно занес в прихожую эти длинные металлические конструкции.

…Пропажу нашего кота мы заметили только утром. Зная, что кошки привязаны не к хозяину, а к жилью, мы поняли, что Тишка должен был устремиться в сторону своего прежнего местожительства. Однако на улице он никогда не гулял, а значит, вряд ли мог ориентироваться. 

Мы встревожились. Я тут же отправился на поиски. На всякий случай, сначала я побывал в старом доме, но хозяйка сказала, что Тишка там не объявлялся, иначе ее Джимми лаял бы.

О своей беде я рассказал Димке, встретившемуся возле подъезда.

– Надо органи­зовать спасательную экспедицию, – тут же отреагировал Димка.

Он вызвался помогать. Я сбегал домой, взял спички, отрезал кусок колбасы для приманки, и мы направились в подвал старого дома. Больше всего я боялся, как бы моего любимого котика не порвали дикие бездомные котяры (среди них встречаются иногда очень жестокие).

Мы обошли подвал, проверили все углы, затянутые липкой паутиной и заваленные пылью, заглянули за какие-то ящики, спугнули несколько бездомных кошек… Увы, Тишки нигде не было… Наверно, из старого дома Тишку прогнали коты. Ведь он для них чужой. Откуда им знать, что Тишка жил уже целый год здесь, на пятом этаже: на улице-то он не появлялся, не завоевывал в смертельной схватке с другими котами право на эту территорию. Они и прог­нали его, а он не смог постоять за себя. Не исключено, что он принял бой. Не исключено, что с честью дрался. Но более вероятно, что он проиграл сражение с опытными, матерыми котами. Ведь он молодой,  ему чуть больше годика. А в нашем старом доме коты – настоящие пираты.

 И я представил ужасную картину, как после поражения Тишка ковыляет куда-то в поисках незаселенного котами места, клок шер­сти выдран, ухо надорвано... Бедный, жалкий, глупый. На душе у меня становится совсем скверно.

Искать! Скорее искать! Мы снова советуемся с Димкой и решаем, что после предполагаемого неудачного путешествия в свой старый дом Тишка обра­зумился и решил вернуться в новый. Скорее всего, он не запомнил своей новой квартиры, поплутал без толку по этажам и решил заночевать в подвале этого нового дома. 

И мы отправились в подвал.

– Тишка! Тишка! – умоляли мы отозваться несчастного.

Никто не отвечал…

На следующий день мы решили обследовать все дома нашего района. Все крыши. Все подвалы. Ведь должен же он где-то скрываться!

Мы заглядывали под каждый куст, каждую щель. Увидев издалека кошку, похожую на Тишку, мы с радостным воплем бежали к ней:

– Тишка! Тишка!

Однако все эти "похожие" кошки, завидев нас, спешили скорее скрыться.

Так прошла неделя. Мы всё блуждали и блуждали по городу в бесплодных поисках. Свою тактику мы изменили: заметив "подозрительную" кошку, не бросались к ней, а подходили осторожно, внешне спокойно (а в душе взволнованно), рассматривали и, разочарованные, отходили. Если кто-то из знакомых говорил, что видел кошку, похожую на Тишку, мы тут же устремлялись туда, приглядывался, высматривал…

Папа после работы тоже отправлялся на поиски, иногда повторяя наши маршруты. Каждый раз, поднявшись с подвала наверх, он тщательно осматривал себя: в подвале было много блох, и они с радостью бросались на новеньких. Как ни странно, но нас с Димкой они не трогали. А, может, мы просто не замечали их.

Наверно, папа уже смирился с тем, что наш кот никогда не найдется, и перестал делать обходы подвалов и чердаков нашего микрорайона.

А я, уже один, все ходил и ходил по городу. Если мне некоторые кошки казались "подозрительными", то и я казался им подозрительным. Наверно, я и людям внушал опасение: в подвальной паутине, с прилипшим к одежде мусором, печально-отрешенный, одержимый манией преследования всех полосатых серо-бурых кошек.

– Мама, неужели Тишка уже никогда не найдется? – вернувшись домой, с робкой надеждой в голосе обращался я.

И мама, тоже робко, пыталась успокоить меня.

– Если будете искать последовательно, – найдете. Не мог же он исчезнуть бесследно! Наверняка обосновался в каком-то месте. Нужно искать серьезней. А вы не ищите, а блуждаете беспорядочно. И папу нужно уговорить. Пусть поможет!

Больше всего я боялся, что Тишка не смог найти в городе не занятой котами территории и его отовсюду прогнали если не коты, то люди, – поэтому он решил уйти, куда глаза глядят. Уж тогда-то мы его не найдем.

Мне стали сниться страшные сны, в которых наш кот умирал с голоду, истекал кровью из-за ран, нанесенных в неравном сражении или убегал от преследователей.

И вот в субботу утром, очнувшись от ночных кошмаров, я пришел к маме.

– Всё! Тишка никогда не найдется! – сказал я и разревелся. – Мама, неужели я уже никогда его не увижу?

Мама сама чуть не заплакала.

Был как раз выходной. Мама подошла к папе, лежа читающему какую-то фантастику.

– Саша, неужели так трудно найти кота? Это же не клад искать! Хоть бы ребенка пожалел. Посмотри, как переживает!

Папа обиделся.

– Это я всерьез не искал?! Да меня в подвале блохи чуть не съели!

– Ну и что? Ты должен был хотя бы весь наш район проверить. Он не мог далеко уйти.

– Ну ладно, Санька, пойдем искать, – согласился папа, взял фонарик, и мы, прихватив колбасу как приманку снова отправились на поиски.

На сей раз мы решили еще раз спуститься в подвал нашего нового дома.

И вот мы бродим по темному, пыльному подвалу, посыпанному, как пудрой, блохами, и всматриваемся в каждый угол.

– Тишка! Тишка!

Потом прислушиваемся… Молчание.

И вдруг мне показалось, что где-то кто-то слабо мяукнул.

– Папа, пап! – схватил я отца за руку. – Он отозвался!

Но папа сам не слышал и мне не поверил.

–Тебе показалось! 

– Нет! Не показалось!

И я снова стал звать, еще громче:

– Тишка! Тишка!

Остановились. Прислушались. Тишина…

– Тебе почудилось, – обречённо сказал папа.

Я был сильно подавлен, но сдаваться не собирался.

– Нет, папочка! Не почудилось!

– Ну ладно, давай сделаем минуту тишины. Может, снова объявится…

Мы умолкли.

И вдруг откуда-то издалека донеслось слабое "мяу".

– Правда, мяукает, – обрадованно удивился папа.

Мы рванули в сторону, откуда слышалось «мяу».

В нашем подвале много кладовок: каждая квартира имеет свою кладовку; все они, на всякий случай, запираются. Возле одной из них мы остановились: кажется, здесь…

Я торопливо сунул в щель под дверью, запертую на замок, кусочек колбасы. В ответ раздалось такое голодное "мяу", что мы поспешили сунуть еще. Чувствовалось, что колбаса мгновенно съедается.

Тишка это или нет? По голосу, такому тоскливому и измученному, не определишь. Но если и не Тишка, – все равно надо спасти несчастного заключенного. Кто его сюда запер? За какие грехи?

Папа посмотрел на номер квартиры, запечатленный краской на двери кладовки, – 84. И тут же помчался к хозяевам просить, чтобы открыли.

Вскоре он вернулся с бородатым мужчиной, державшим в руке ключ.

– Здесь никого не может быть! – восклицает мужчина. – Меня месяц не было в подвале!

Он отпирает дверь, и мы заходим.

В кладовке никого нет… Мы поражены. 

– Я же говорил! – торжествует мужчина. – Никого и не должно быть! Как могла попасть сюда кошка? Я месяц сюда не заходил. Окон нет, дверь заперта… Вам показалось!..

Я был оскорблён таким недоверием! 

– А колбаса?! Она исчезла! Мы её под дверь подсовывали, а кончик оставляли снаружи!

– Кис-кис! – стал звать папа.

В кладовке стояло несколько ящиков и корзин. Мы стали обследовать их. Бородатый мужчина стоял, скучая: он все еще не верил, что в этой темнице может жить какое-то существо… кроме мышей и блох, конечно.

– Так вот ты где!!!

И папа извлекает из какого-то угла, из какой-то щели между корзинами тощее, дрожащее от испуга, существо.

Это наш Тишка.

– Тишка! Тишка! – кричу я, забираю кота у папы и прижимаю к себе – так крепко, чтобы до конца прочувствовать и поверить в своё счастье, от которого у меня даже слезы выступили.  

Теперь скорей домой: обрадовать маму. Но папа не спешит. Его, как и бородатого мужчину, интересу­ет тайна Тишкиного появления в этой конуре. Тем более что кот сбежал восемь дней назад, а сюда не заходили целый месяц. Эта тайна интригует и меня.

– Все-таки здесь должна быть какая-то щель, – рассуждает папа. – Нужно найти ее.

И он просматривает стены помещения. Сначала снизу, потом взгляд его скользит вверх…

И вот все мы видим на потолке, в углу, небольшое отверстие, достаточное, чтобы через него пролезла кошка. И папа, и бородатый мужчина догадываются, что кладовка расположена под лестницей нашего дома. Мы выходим из подвала. 

Заходим в подъезд, походим к лестнице и за ней, действительно, обнаруживаем щель, через которою Тишка прыгнул в свою тюрьму.

Сбежав от нас, он, наверно, не смог выбраться из дома, так как дверь в подъезде могла быть закрытой. Возможно, кто-то спугнул его, и бедняга, обезумев от страха, устремился под лестницу, а там увидел спасительное отверстие. Не задумываясь, он устремился в эту дыру, грохнулся вниз и очутился на полу кладовки, ставшей его тюрьмой…

Тишкина тайна 

Дверь открыла мама. Увидев меня с Тишкой в руках, она глазам своим не поверила.

Мы с папой, перебивая друг друга, рассказываем, как было.

– Но почему вы раньше не могла найти его в этом подвале? – недоумевает мама.

– Может, не так тщательно осматривали подвал, – подумав, отвечает папа.

Тишка, выпущенный из моих рук на пол, первым делом принялся обнюхи­вать квартиру. Ну и похудел же он! Нужно срочно кормить! А какой возбужденный! Бегает, бегает… мяукает странно, с новыми, особыми интонациями.

Из опасения, что у него с непривычки, а точнее с отвычки, может за­болеть желудок, мы сначала дали ему немного еды. Зато молока налили сто­лько, сколько он сможет выпить. Ну и лакал же он!.. Вечером мы уже смелей давали ему любимые лакомства, а на следующий день давали столько, сколько съест.

Любимые лакомства... Теперь у него всё стало любимым, и он ел то, от чего всегда отказывался: белый хлеб, творог, сыр, вареный и жареный картофель, борщ, – в общем, всю человеческую пищу. Да с какой охотой! Видно, голодовка кое-чему научила его и там, в страшной темнице, он сожалел о несъеденных когда-то корочках и прочей вкуснятины. Я был особенно потрясен, когда, спустя несколько дней после Тишкиного возвращения, мама обронила возле плиты несколько макаронин, и бывший гурман тут же слопал их.

Смотрели мы на Тишкино обжорство с удовольствием и с ужасом представляли, какой страшный голод пришлось пережить бедняжке... Может, одну мышку ему удалось поймать, но ведь запить было нечем! Ни молока… ни воды… И так – неделю, целую вечность, не надеясь на спасение…

И вот что особенно любопытно. В первые три дня Тишка неотступно следовал по комнатам за любым из нас, особенно за мамой и бабулей, и все что-то рассказывал, рассказывал... Да!!! Это был настоящий рассказ!!! Он так выразительно, с такими разнообразно-сложными ин­тонациями и переливами голоса жаловался на злоключения, постигшие его после бег­ства! И не повторяясь, а находя все новые и новые кошачьи «слова» для горькой исповеди, то возмущаясь и негодуя, то горюя и раскаиваясь о своей глупости.

Раньше он лишь в исключительных случаях позволял мне фамильярничать, зато теперь разрешал гладить и даже при этом громко  мурлыкал! А к двери он теперь даже близко не подходил. Когда кто-то звонил и её открывали, убегал в комнату, пережидал, а после того как дверь захлопыва­лась и гость уходил, осторожно высовывал из-за угла мордочку: «Мож­но выходить?»

И стал панически бояться мужчин. Если к нам приходил товарищ, ему незнакомый, он прятался в укромном месте и сидел там, пока «этот тип» не уходил. В присутствии «типа» его нельзя было извлечь из укрытия даже жареной треской.

Именно поэтому он в той подвальной тюрьме спрятался от нас под корзинами: с нами был чужой мужчина…

Комментариев:

Вверх