Помню, Родион Ребан, ныне покойный, писатель Владимирской организации так отозвался о творчестве Латышева: «его стихи напоминают мне цветущее картофельное поле. Люблю на него смотреть».

Я постарался осмыслить такое яркое однозначное восприятие стихов Григория. Вероятно, Ребан был не чужд крестьянскому быту и навсегда запечатлел свое видение деревни именно милой ему картиной цветушей картошки. Остальные картины отошли у него на другой план. Я вот тоже, вспоминая дачу свою под Муромом, в первую очередь вижу не огород, не грядки, но грибной лес, а в нём нас с женой.

В стихах Латышева, особенно «доперестроечных», немало зарисовок, вызывающих, я думаю, и у других читателей сельские ассоциации:

Листвы зелёный шёлк осыпался с кустов.
и речка нагишом бежит через деревню...

Или:

Опять налился жёлтой силой колос,
и тянет хлебным запахом с полей....

Или:

Вот и время сказать: всё в порядке.
П полон дом и картошки и дров.
И где овощи млели, по грядкам
Бродит стадо колхозных коров...

Такие гармоничные строки Латышев нам и читал, когда мы принимали его в Союз писателей СССР Они и настроили прозаика Ребана на видение цветущего картофельного поля. Это происходило очень давно. Многие в писательской организации были тогда сравнительно молоды, бодры, светлы и верили в свое счастливое литературное будущее.

* * *

Познакомился же я с Григорием Латышевым много раньше. В то время я работал в бюро пропаганды художественной литературы. В 1979 г. мне посчастливилось пройти через конкурс на Седьмое Всесоюзное совещание молодых писателей. Семинар наш, руководимый Василём Быковым, рекомендовал к изданию отдельной книгой мою рукопись. Я в определенной мере «прогремел» и, возвратясь во Владимир, получил от редактора местной газеты «Комсомольская искра» телефонное приглашение на интервью.

В назначенный день и час я пришёл в редакцию, заглянул в редакционную комнату, но зайти не посмел: там проводилось собрание. Сел на стул в коридорчике возле редакционной, а как собрание закончилось и газетчики стали расходиться, направляясь к двери уличной, постарался привлечь собой чьё - нибудь внимание: с редактором этой газеты я прежде не встречался.

Поёрзал на стуле, призывно вглядываясь в лица, но только последний из уходивших задержался возле меня, молодой стройный мужчина с раскидистими волосами. Он спросил:

Я ответил, что жду редактора. Он пригласил меня на собеседование.

Я сказал, что передавать не надо. Всё равно больше не приду. Мы назвали себя друг другу и вместе недолго прошли по улице.

Это был Григорий Латышев. Он мне срезу понравился.

Спустя время мы встретились в писательской организации. Гриша оказался поэтом и принёс ответственному секретарю Зорину свои две книжки для возможного вступления в Союз писателей СССР. А вскоре в него благополучно вступил.

Мы изо всех сил писали, совершенствовались, по возможности издавались. А в стране исподволь начались, а потом размахнулись государственные перемены.

Сперва мы их приветствовали, надеялись на отмену цензуры, свободу печатания; но надежды на всё лучшее заслонялись грозовыми тучами и блеском молний. Народ видел, что «перестройка» нацелилась на свержение советской власти, и меньшинство возрадовалось, а большинство зароптало, и смута, какая пошла по стране, стала грозить ей гражданской войной.

Мы с Григорием Латышевым внутренне готовились к гражданской войне и однажды записались в дружину из десятка человек. Дружина собрались по районам Владимирской области и уехала в Москву защищать советскую власть.

Когда мы приехали в столицу и прокатились в метро, то на выходе из него увидели плотную цепь солдат, которая начиналась у выхода, сворачивала вправо и далеко тянулась вдоль улицы с той её стороны, где, как мы рассудили, стоял Верховный Совет. Служивые были оснащены касками и длинными щитами.

Команда наша прошла к преддверию Верховного Совета. Он был осаждён армейской частью. Близко к Совету заранее утвердились его добровольные защитники, построили хилую баррикаду, зажгли костер. Тут цепь солдат была покрепче. В придачу к каскам и щитам бойцы получили стрелковое оружие. Мы старались пробиться к защитникам, уговаривали офицеров пропустить нас сквозь заслон, думали где-то проскользнуть или неожиданно нахрапом протолкнуться, но зря старались и вечер, и ночь. К рассвету нас солдаты отогнали подальше. А в разгар утра мы издали увидели расстрел Верховного Совета и защитников.

С тех пор повзия Григория Латышева стала мятежной. Случись тогда революция против внутренних негодяев, подрывающих советскую власть, его бы теперь назвали революционным поэтом, но была «перестройка», одурачившая народ, и он явился ниспровергателем антисоветчины, всего, что она сулила.

Поэт перенёс отчаяние, надорвал себе душу злыми тоскливыми стихами. Ещё мелькали в них и строки лирико-романтического направления, но приняли они драматическую окраску:

Тоскует зябь, побитая ожогами
морозами ночными внеогляд,
и вдоль неё, как свечи, над дорогами
берёзы поминальные стоят...

А вот куплеты ожесточенного человека. В них площадные толки и ритмы: положи на музыку, и можно петь частушки:

...Все свободны от надежды
защитить себя от бед,
жрут вино, смежают вежды,
лезут сами на тот свет...

... В стране под всхлипы, крики, стоны
идут большие перемены:
все меньше хлебы и батоны,
всё выразительнее цены...

...Истребляют нас, как мух,
беспощадно, нагло, глухо
всем набором оплеух
теле- радио- сивухи..

При этом Григорий сразу объявляет читателю, нередко при тех же строфах, какие я сейчас привел, что он пошатнулся в «сонмище людском», ошарашенный событиями «перестройки», но не упал, не сломался, а собравшись с духом, круто противостоит враждебным ему событиям:

Но рано ветер песни панихидные
затеял на родимой стороне -
бывали годы злее и обиднее,
да где теперь покоятся оне?

И этими умоемся печалями,
и этой болью отболит душа,
под снеговыми шапками и шалями
к надежде выжить, подвиг соверша.

или:

Впрочем, я вполне уже,
в обоснованости строгой,
пребываю в метяже -
жду соратников в подмогу.

А в стихотворении «В строй!» поэт уже намечает тактику и стратегию боевых действий себе и соратникам:

И мы опять - как в Куликовской битве:
и Дмитрий есть, и помнятся молитвы,
и ждёт команды тот засадный полк,
которым управлял когда Боброк.

России быть! Россия остается,
как остается низменно Солнце,
какую б тень ни выдумала ночь...
России надо лишь чуть - чуть помочь...

Все увереннее и бесстрашнее Григорий работал, наступив на горло «собственной песне». Он прекрасно знал, что бойцовский путь в литературе - труднейший, что, выбрав его, он надолго подвергся абсолютному неприятию своего творчества издателями. Правда, на новом пути у него умножились поэтические сюжеты, открылось «второе дыхание», обогатился словарный запас.

Латышев много самозабвенно писал. Подробно разбирать его творчество дано критикам и литературоведам. Я лишь отмечу, что в поэзии Григория всегда была заметна сознательная огрубелость, приземленность. Поэт явно заявлял читателям, что он простой труженик пера, честно пишет о жизни, ничего не выдумывая, не прибавляя и не убавляя. Налёт прозаичности в его новых стихах стал, мне капется, сильнее. Он выражается в мужиковатых словах и интонациях, в небрежных рифмах, в угловатых ритмах, даже в том, как Латышев упорно знаменует заглавной буквой лишь первую строчку в строфе.

Помнится мие Гриша спокойным, приветливым. Он был, несомненно, надёжным товарищем, не предал бы, не подвел, а в беде всякому бы пришел на помощь. Поэт мало, тихо говорил, добродушно улыбался. Иногда он виделся мне застенчивым и нерешительным, хотя в творчестве выявлялся сильной личностью, способной на отважный поступок. По стихам заметно в нём большое чувство достоинства и твердая вера в то, что он не зря работает в литературе, что всё, им написанное, не пропадет в безвестности.

Я тоже верю, что однажды - наверно, очень нескоро - выйдет классический томик его стихов, например, в серии «Поэтическая Россия». Не зря же он удостоился при жизни медали Льва Толстого.

В посмертной книге Григория Латышева - держу ее в руках - есть прозаические строки, берущие за душу: последние записи творческого человека, готового, смиряясь со смертью, духом противостоять ей. Он умер в 2008 году 31 июля, а 24 июля, одолевая муки душевные и телесные, отметил:

«Приезжали Зоя Федоровна с Павлом Петровичем. Замечательные люди. Божественные образцы, какими вообще должен быть православный человек».

А вот его текст 25 июля 2008 года:

«Последняя запись. Ужасная ночь. Где тонко, там и онко».

Недаром он, выросший в казачьей станице, называл себя казаком!Казаки, известно, предельно терпеливы, выносливы и не боятся смерти.

Его посмертная книга «Память» вышла с предисловием почетного архивиста Розы Фёдоровны Савиновой. Из предисловия я узнал, что в издании книг Латышева (их вышло семнадцать) ему всеми силами помогали близкие, последнюю составила и художественно оформила его сестра Марина Григорьевна Кондрашова. Близким честь и хвала!

18. 06. 2025 года

Григорий ЛАТЫШЕВ (1947-2008)

«Долг»

Я в этот мир был вызван неспроста
любовью матери, отцовой нежной силой.
А для того, чтоб эти вот места,
пока живу я, были за Россией.

Чтоб не сбивала с толку никогда
ни ложь врага, ни сказки краснобая.
Чтобы текла святая здесь вода,
цвели сады и млела даль рябая.

Я знаю-помню: жизнь вручалась мне
не для топтаний около обочин –
я должен быть, как шашка при ремне.
И этот долг мой вечен и бессрочен.

Но ты, Россия, – тоже гни своё:
не позволяй, чтобы тебя до ручки
вдруг довели сутяги и жульё,
бездельники, глупцы и недоучки.

«Мой предок знал, что ложь…»

Мой предок знал, что ложь –
сестра родная мести.
И, спать ложась, он нож
держал на видном месте.

Другой, времён Петра,
хоть не обидел мухи,
но ручку топора
подкладывал под ухо.

И третий, мне в пример,
не думал злу сдаваться.
И часто револьвер
торчал из-под матраца.

Не рвусь с просмотра снов
я тоже к катафалку.
Затем, где много псов,
всегда гуляю с палкой.

Надеюсь, что и внук,
продолжа род наш длинный,
не выпустит из рук
увесистой дубины.

*  *  *
Быть  русским… до  смертного  рая…
До  взлёта  последнего  век
И  есть  та  вершина  святая,
Что  может  достичь  Человек.

И  мне  тут  нюансы,  детали
Не  надобно  вкрапливать  в  стих:
Примеров  премного… И  Сталин,
Пожалуй,  ярчайший  из  них…

«Октябрь  41-го  под Москвой»

Звучит  почти  как  анекдот, 
Как  шутка  хитрая,  игривая:
Боец,  оставив  ночью  дот,
Черкнул  в  записке: «Эмигрирую».

А  утром,  только  рассвело,
С  печатью  ясною  о  будущем,
Он  шёл  от  немцев  помелом
Поганым,  псом  побитым,  чудищем.

Как  через  рытвины  вода,
Он  перекатывался   мячиком. 
«Нам  не  «язык»,  вам не  солдат» -
Над  головой  его  маячило.

И  с  той,  и  с  этой  стороны
Молчало  грозное  оружие  -
Что  было  редко  в  дни  войны, 
Коль  цель  близка  и  обнаружена.

Он  шёл,  как  смерть  сама,  как  тень,
Как  призрак  горький  меж  метелями.
И  понимал,  что  в  тот  же  день
Лежать  ему  в  земле  расстрелянным.
………………………
«Нам  не  «язык»,  вам не  солдат» -
А  хорошо  ведь  было  сказано
Врагом  полсотни  лет  назад…
Мы  это  помнить  все  обязаны!

* * *
Живу, как Пушкин жил в изгнаньи:
свеча, бумага, стол в вине.
И бег по знакам препинанья
стихов, в которых - что от знанья,
а что от чувств - решать не мне.

А век суровый наш - внучатый
Его, в каком Он вышел в путь -
уже с ладони рвет перчатку
пред веком новым, непочатым,
чтоб руку дружбы протянуть.

Но как дружить и чем гордиться!
В руинах совесть и страна.
Вконец измызгана столица,
где в храмах воронье гнездится
да шестипалый сатана.

И только всхлип: куда нас гонит
необозримая гроза,
к какой прибьет суме иль зоне...
Но нет ответа. По иконе
струится горькая слеза.

Комментариев:

Вверх

Вверх