| |
***
Какая ночь! Безмолвна и глуха.
Звездой падучей – бабочка ночная
Шарахнется, на крыльях оставляя
Ожог от закипевшего стиха.
Застонет тихо дерево во сне,
Прошелестит листвою утомлённо,
И ветками потянется ко мне.
Доверчиво, как маленький ребёнок.
Ночной полёт. Изнанка бытия.
Наивное познание пространства.
Побег во внеземное постоянство,
В неведомо далёкие края.
Какая жизнь! Гоню из сердца вон
Внезапное, холодное сомненье.
Взамен ему – неясное влеченье,
Оно берёт в пожизненный полон.
Отныне – раб? Там, где граница сна
Подчёркнута полоскою рассвета,
Где бабочка, встревоженная светом,
Дрожит, в пыльцу прозрачную одета,
Ещё царит волшебница Луна.
Мой Океан. Конца и края нет
Глубинным, осязаемым виденьям.
Во мне поёт моё стихотворенье.
Так закипает трепетный рассвет.
Приливы и отливы – чередой.
Из века в век, c немыслимою силой,
Замешивает синие чернила
Нептун своей кудлатой бородой.
И в первый раз мне боязно вздохнуть,
Чтоб не спугнуть нечаянным движеньем
Ниспосланное свыше вдохновенье,
Божественно дарованную суть.
***
Ласковый дождь. Можжевеловый куст на скале.
Сизые ягоды. Яркая зелень иголок.
На горизонте, в малиново-красном огне,
Солнце целует гряду облаков, и посёлок.
В старых домах, где остыли любовь и мечты,
Где, на беду, поселились несмелые люди,
Выцвели краски. И только огонь высоты
Будит сердца. Но уже никого не разбудит.
Падают мысли, как листья с усопших олив.
Старость горька, и табак пересушен на солнце.
Море к ногам опрокинуло тихий залив.
Окаменело. И даже оно – не проснётся.
Дряблые нити на грудах ненужных сетей.
В чёрных ракушках – угасший кураж перламутра.
Ярмарка жизни. Чужая палитра страстей…
В этой Долине никто не дождётся вестей.
Всё затаилось: да где ж оно, новое утро?
В эту Долину натоптано много дорог.
С камня на камень ручьи ледяные сбегают.
В этой Долине огонь очага сберегают.
Трудно живут. Но живут. И легенды слагают.
Здешний правитель с народом изысканно строг.
Он близорук. И содержит в пышнейшей из свит
Толпы провидцев, оракулов и звездочётов.
Каждый при деле. Обласкан чинами. И сыт.
Обременён. Но челом излучает заботу!
Вождь привередлив, меняет провидцев своих
Так же легко, как меняют собак на охоте.
Выстрелит мимо, и тут же ногою, под дых.
Дескать, такому не место на важной работе.
Пусть отсидится в заморской деревне. Послом.
Благо, казна позволяет держать под прицелом.
Всех вольнодумцев всегда отправляют на слом.
На перековку. Но это – особая тема…
В чудной Долине ютится невзрачный народ.
Люд разношёрстный. Всё больше – рабы суеверий.
Голодно, грязно, но он, как умеет, живёт.
Как подобает на свалках великих империй.
В мире притворства,
где истину вымолвить – страх,
Дышат с опаской: на риски отбили охоту.
Вот почему здесь не все при великих делах.
Мудрый правитель не каждому выделил квоту.
Тот, кто обучен, и носит из твида кафтан,
Выше Долины живёт. На зелёненьком взгорке.
Там хорошо! Но бывают великие порки.
Розги гуляют по пышным, вельможьим задам.
Только по службе, и то, при охране большой,
Им позволяют спускаться в Долину. На время.
Поговорить. Или просто, сияя душой,
Поцеловать неказистое дитятко в темя.
К звёздам поближе – дороги крутые. Не всем
Выпало счастье пройтись в расторопной присядке.
Здесь повелитель – в поддёвке из многих проблем.
Он одинок. Ну а всё остальное – в порядке.
Худо владыке. Блуждая в безбрежных ночах,
Знает, что будет судим. И низвергнут. Ретивая смена
Тоже не спит. Жизнь пропитана насквозь изменой.
Плата за власть неизменна. Всегда это – страх.
Он ядовитым дымком заползает под двери,
Трётся о краешек мантии, жжёт сапожок,
Дышит в затылок. И хищную вкрадчивость зверя
Чувствуешь шкурой: не так шевельнёшься – бросок.
***
Лёгкий толчок, и на землю, с парома.
Ну, наконец-то, с тобою мы дома!
Годы у нас за спиной.
Там, за Кубанью остались. А, впрочем,
Как хорошо, что успели до ночи
Просто приехать домой…
Много значений у этого «просто»:
Неприхотливая мудрость погоста,
Вздохи деревьев, круженье протоки,
Перья лебяжьи сквозь зелень осоки.
Старая кружка на срубе колодца,
Синие ставни на блёклых оконцах,
Будто ресницы. От звёзд, и от солнца.
Всё – узнаваемо. Значит, привычно.
Всё – неприкаянно. Значит, обычно.
Ива плакучая в горе склонилась:
Сколько загадано здесь, да не сбылось!
Солнышком ясным на миг распустилось,
Кануло в Лету, и ряской укрылось.
Как безнадёжно живётся на свете!
Пусто в станице: лишь бабы, да дети.
Стынет в подполе медовая брага –
За облаками казачья ватага.
Из-за соседнего, чёрного леса
Слышится ржанье разнузданных бесов.
Зябко поёжилась крайняя хата:
В землю – по пояс. А в чём виновата?
И перехватит дыханье. По-царски
Спит-почивает моё государство.
Не поспешает ко мне, на подмогу.
В меру – велико, в меру – убого.
Что остаётся? С молитвою – к Богу.
Но за плечами безбожье глухое.
Я ведь всё время ломал, а не строил.
И принимаю теперь, как отмщенье,
Всю «простоту» своего возвращенья.
***
Падение в зеркало.
Кто в нём? Зачем он пришёл?
Пространство коверкает
Тонкий, как лезвие, скол.
Сбегает неряшливо,
Словно змея, по плечу.
И где настоящее?
Где мой двойник? Промолчу…
Ах, как мы не вовремя!
Нас не спешат принимать.
Из жара, да в полымя.
Как тут себя осознать?
Я – раб одиночества:
Сам отражаюсь в себе,
Помножив суть творчества
На непокорность судьбе.
Весь мир – аномалия.
Страшно. Шажок за шажком…
Играя в реалии,
Жизнь постигаю тайком.
Мечусь неприкаянно,
Странно, былого стыдясь.
Живу от отчаянья.
Кто я? Материя? Грязь?
По тропам неведомым
Странные люди бредут.
Ладонями бледными
Чужую беду разведут.
Свою убаюкают,
Дитятком к сердцу: моя.
И тянется жуткая
Жизнь. Без конца колея.
Что будет – не знаемо.
Без перемен, на века.
Здесь всё несгибаемо,
Всё на амбарных замках.
Здесь храмы поруганы.
На куполах – вороньё.
В портянках хоругьевых
Пьяное вдрызг мужичьё.
Здесь чистоголосые
В рубище, и возопят.
Их звонкие посохи
В совесть людскую стучат.
Да разве ж опомнится
Тот, кто лукав, кто хитёр?
Весь мир – не прокормится,
И побеждает – кто скор.
Толково объездили.
Хочешь, не хочешь – вези.
Здесь манят созвездьями,
Да подыхают в грязи.
В угрюмом безбожии
Тяжкий возок волокут.
Живут здесь и множатся
Зная: правители лгут.
Эх, только бы это…
Тираны умеют хитрить:
Подобием света
Смятенные души ловить.
Глухое безбрежие.
Тысячи вёрст без жилья.
Завалы, валежины,
Выгнула спину Земля.
Поля – как проплешины
В дебрях дремучих лесов.
Святые, да лешие
Слушают уханье сов.
Здесь золото – россыпью.
До горизонта – хлеба.
Живи себе досыта,
Только не вышла судьба.
В нас память о голоде.
От старика – до мальца.
Тьма татей и ворогов,
Словно бурьян, у крыльца.
Здесь горюшко – павою.
Вольнолюбивую сечь,
Опричной оравою,
Велено до смерти сечь.
Что лживо, что подлинно –
Не разобраться вовек.
Угрюмая Родина
Смотрится в заводи рек.
Дрожит отражение.
В воду опустишь весло –
Подхватит кружение,
И понесло, понесло…
Всё – мимо. Всё – холодно.
Правит стремнина.
Держись!
Колотит, как молотом,
В грудь окаянная жизнь.
А если не выстоял,
Дрогнул душою – хана.
В щербинках от выстрелов
У казематов стена.
Мелодии дивные
Правят смятенным умом.
Я вырос под ливнями,
Словно трава, на былом.
Былинными силами
Был переполнен. Я – пел,
Пока меня вилами
Потный косарь не поддел.
Он – с поля. Упрямую
Приподнимаю главу.
Жив. С Богом! И заново
Светлую жизнь проживу.
Святые пророчества,
Раны свербящей души –
Навеки. Как отчество –
Не сюртучок перешить.
Не шкуркой змеиною
Прошлое схлынет с плеча.
Мы чувствуем спинами
Окрик, и посвист бича.
Втемяшилось в голову:
Мол, захочу – отрекусь.
Здесь всё заколдовано.
Это – Великая Русь…
***
Я – пасынок Моря.
Как долго я бился о камни!
Я бредил в тумане, я плакал стихами,
Пока не познал: со стихией не спорят.
Я рвал свои цепи,
И с волнами мчался на скалы.
Но что-то спасало.
Меня далеко уносили течения злые
От доброй России.
Меня, как слепца, за собой уводили
Мессии.
Да, был увлекаем.
И сам увлекался без меры.
Я – Авель. Я – Каин. Я – ангел.
Но с запахом серы.
Как птица, отважно,
Я падал с прибрежных утёсов.
И светлою жаждой
Парил над расплавленным плёсом.
А жуткая сила,
И власть восходящих потоков
Меня возносила,
И в бездну бросала жестоко.
Вся жизнь – наудачу.
Я бредил рисковой затеей.
Я – весил и значил.
Но жил – ничего не имея.
И вот, наконец-то, дорвался…
Свобода… Я плачу, и каюсь.
С надеждой, ступая в солёную воду,
Кричу:
- Возрождаюсь!
Обласкан. Прощён.
Возвращение блудного сына.
С библейских времён
Мы рисуем всё те же картины.
Спешим с покаяньем
К тому, кто уже не ответит.
Плоды обнищанья,
Слепые, заблудшие дети.
Восставши из бреда,
Мы снова теряем рассудок.
И призрак победы,
Как проигрыш, близок и жуток.
На тверди причала
Всё смешано: лики, и рожи.
И белая чайка давно побирушкою стала.
Да где ж моё место, мой Боже?
***
Шаг неспешный. И посохом – тень у ноги.
Дюны жёлтый прогиб. Птицы крик иступлённый.
Я и тень. А над морем не видно ни зги.
Только смерча витая колонна.
Страшный гул преисподней несёт этот мрак.
Всё живое пытается слиться с землёю.
За спиной моей – тень. И союзник, и враг.
Ей сегодня несладко со мною.
Ей безмолвно скользить, припадая к пескам.
Ей – подобием быть. Мной. От пят – до виска.
***
Бок оселка зализали до блеска.
Сколько заточено лезвий на камне…
Кровью казачьей, да кровью чеченской
Камень изъеден, а не веками.
Как он талантливо был приспособлен:
В меру широкий, с приятным прогибом.
Белые, красные, сотня за сотней,
Кланялись камню, рубились, и гибли.
Целую вечность злой разум старался,
Смысл придавал диким, скальным обломкам.
Камень смиренно ему подчинялся,
Чтобы уродовать души потомков.
В нём клокотала энергия силы,
И неуёмная, жуткая злоба.
Будто Вселенную, камень кружило
Кровною местью. А смысл в ней особый.
Вот он, знаменье, в крапиве, за кузней.
Щерится в небо расколом щербатым.
Сколько на нём истончилось иллюзий…
Сколько им поднято брата – на брата…
***
Опять увязло колесо.
По ось – песок.
И тянет голову конёк
К ножам осок.
А полудневная жара –
Горька.
Хвостом исхлёстаны бока
Конька.
И приподнять спешу плечом
Возок.
А из-под ног течёт, течёт
Песок.
***
Мы – амфоры, изъеденные илом.
Нас поднимают из морских глубин,
Не ведая о том, что с нами было,
Не думая о том, что мы храним.
Мы – странные свидетели крушенья.
Хрупчайшие подобия планет,
Из глубины возносимся на свет.
Неужто, наступает возрожденье?
Мы – уцелели. Мы – лежали смирно,
Прижавшись лбами к борту корабля.
В одних – вино. В других – масла, и мирра.
Всё, чем богата Прежняя земля.
Мы рвёмся к Солнцу, таинство храня.
Едины в первородном совершенстве.
Сквозь тьму веков. И гулко бьётся сердце.
В нём закипает новая заря.
***
Рискую сорваться.
На чёрные камни ступаю.
Рискую сорваться.
На белые камни ступаю.
Уже не подняться,
Я это заведомо знаю.
Но, всё же, ступаю!
А камни кипят под ногами
Расплавленной магмой,
Ползут вниз, по склону,
С тупою отвагой.
Спешат успокоиться,
Врезаться в синие глины,
Как я в это Море,
Уйти с головою в пучину.
И каждый – раскольник,
Отторгнутый прежнею твердью.
И каждый – на склоне.
Рукой обопрешься – поедет.
***
Из сапожной дратвы
Свили жгут бечевы,
А уж из бечёвочки –
Знатную верёвочку.
Да пришли за бычком,
Чтоб на бойню свести.
А из шкуры – кнутов
Целый воз наплести.
Да с войной по скитам,
К непонятным святым.
Дали волю кнутам,
То-то радости, в дым…
Сыромятный огонь,
Коль с оттяжкой, жесток.
И народ, словно конь,
Ухайдакался, слёг.
А сапожник сутул.
А сапожник-то бос.
На морозе уснул,
Горемычный.
Замёрз.
От смолёной дратвы
Почернела рука.
Крепче нет бечевы.
Больше нет дурака.
И молва по Руси:
Мол, сапожник-то, рвань,
С малолетства вкусив
Перегарную дрянь,
То и дело буянит,
Язви его в рог.
Ну, чего он, по пьяни,
По нужде – за порог?
Вроде, руки при деле,
Талантлив народ.
Терпелив. В чёрном теле
Хоть сто лет проживёт.
Потому как привычен.
Потому как убог.
Сам придумал обычай:
Нет дратвы – нет сапог.
***
Мы готовили отъезд
Дедушки Панкрата.
В пиджачишко серый влез –
От родного брата.
Пару новеньких штиблет,
С чёрными шнурками,
Придарил ему сосед.
От души, на память…
Тётка Поля принесла
Белую рубаху.
Шила мужу, сберегла.
Полста лет с войны ждала.
Жалко, лёг на плаху…
- И кому теперь нужны
Ордена, медали?
- Токмо это сохранил.
- Всё остатнее – пропил.
- Прожил не в печали…
Улыбается Панкрат:
Перед встречей с Богом,
Все соседи говорят
Доброе в дорогу.
На чужом дворе лежит
Горький выпивоха.
- Покружил, так покружил…
- Уж куда как не тужил…
- Знамо, неумёха…
- Неумёха? Не скажи…
Жил по правде, не по лжи.
Разве ж это плохо?
***
- Дождаться будущей весны –
Пустяк? Один февраль суровый?
Неведом сорок пятый был
Зиме сорок второго…
Прифронтовые блиндажи?
Мечта после окопа…
Война замешана на лжи.
Попробуй, внучек, прослужи
От Волги – до Европы…
Я слушал правду о войне,
Велик, в сиротской доле,
И ехал с дедом на коне
По золотому полю.
Мне предстояло пережить
Всё доброе, всё злое.
Холмы российские омыть
И потом, и слезою.
Никто меня не баловал.
Наверное, так надо.
Я в день Победы надевал
Отцовские награды.
Не из пустого хвастовства:
Чтоб кто-то, да увидел.
Как символ вечного родства.
Мой батька – не в обиде…
***
К вам не достучаться…
Я так изнемог от пурги.
Пришёл попрощаться,
Отдать, напоследок, долги.
И вижу: в светёлке
Дрожанье теней и свечи.
Иконы над полкой.
Предчувствую жар от печи…
Неясные звуки
Ко мне долетают. И я
Озябшие руки
Хочу отогреть у огня.
Да видно, не слышат
Стенаний моих у двери.
В уюте, под крышей,
Живут, в ожиданье зари.
Ведут разговоры,
И белое ткут полотно.
Вращается жёрнов,
Течёт из ладоней зерно.
Медовые соты.
Волшебные травы в сенях.
Откликнитесь: «Кто там?
Кого принесло на рысях?»
Мир потусторонний.
Ни слова оттуда.
Не ждут…
И прячу ладони:
Пускай у души отойдут.
Зачем беспокою,
Зачем без причины стучу?
А вдруг мне откроют,
И я от тебя – улечу?
Ты бьёшься в ознобе.
Но вижу, согласна со мной:
- Они – не по злобе…
И тронули кони.
Домой?
Опять что-то ищем,
Опять копошимся в былом.
Ни крова, ни пищи.
Всё в мире от снега – бело.
Выходит, так надо:
Испей свою чашу до дна…
Пронзительность взгляда
Нам вслед, из родного окна.
***
Так и будет по миру дорога бежать.
Мимо мокрых селений, сквозь мрачный покой.
Так и будут под солнцем болота блистать.
Что им вечность? Всё канет в глуби слюдяной.
Шелудивые сосны корявой гурьбой
На печальное вече к утру соберутся.
На пригорок. А он – под Полярной звездой.
И туда тебя гонит унылый конвой.
Значит, всё хорошо. В самый раз – улыбнуться.
Континент из бараков. Полмира – как плац.
И куда ни взгляни – тьмища русских погостов.
Вместе с робой народу положен эрзац.
Как порядковый номер. Как кличка – по росту.
Всё. Навеки. Венчание с чёрной дырой,
Где на тысячу душ – две затяжки озоном.
Но спасёт осознанье, что там, за горой,
То же самое. Только – курортная зона…
|
***
Жил в доме Бог. И вдруг его не стало.
А бабушка герани поливала…
Вибрировала чёрная тарелка,
Далёкий голос: «Наступила смерть…»
И ходики с отломанною стрелкой
Простуженной кукушкой стали петь.
Немой столбняк последовал за криком.
Застыли руки, пролилась вода.
А на стене – картинка: вождь великий,
Стоит на Мавзолее, как всегда.
Он не спешит исчезнуть вместе с духом.
Он улыбнулся: вспомним, воскресим…
И не напрасно вскрикнула старуха:
Ей тоже, вскоре, поспешать за ним.
Уж он-то знает, что найдёт средь судей
Тех, кто его злодейства объяснит.
Он был тираном? Но иного людям
Не довелось восславить на Руси.
Мы – табуны. И в землю коногона
Затопчем, если будет не в чести.
Летим.
Вне времени.
Вне смысла.
Вне закона.
Вне доброты.
Не разобрав пути.
***
Как-то мельком, незаметно, прокатился я по свету.
И старинную станицу выбирая для житья,
Обратился прямо к Богу: мол, кому нужны полсвета,
Где извечно не хватает людям хлеба и питья?
Пахло прелою листвою. Но осенняя прохлада
Не излечивала душу. Всё иссохло в ней дотла.
Никому уже не верю. Видно, жил не так, как надо.
А вознёс свой голос к Богу, право слово, не со зла.
Сам себя виню и каюсь. И смиренно подтверждаю,
Что пошёл не той дорогой, без молитвы, напролом.
Заблудился. И, пожалуй, потихоньку пропадаю.
Что откладывал на завтра – всё оставлено в былом.
Мир притих. И ждёт морозов обмелевшая речушка.
Тонут в грязи непролазной побуревшие стога.
Вьётся тоненький дымок над озябшею избушкой,
И висит у самой двери, от напастей, острога.
Всё оправдано и верно. И в достоинстве спокойном,
День за днём, освобождаясь от житейской суеты,
Я гасил в своих глубинах необъявленные войны.
Доставал со дна колодца солнце, в искрах доброты.
Тяжко жил. Не припевая. Угольки ворочал в печке.
Знал: страдания не вечны, что наступит светлый миг,
И начнут мои соседи поступать по-человечьи
И сердца свои откроют для таких, как я. Чужих.
Не дождался. В эту пору люди злы и безрассудны.
Их в два счёта поднимают на войну, и на грабёж.
Благонравны, а ночами задыхаются во блуде,
И за каждым голенищем жаждет крови острый нож.
Вот и я припас острожку: вдруг какое лихолетье
Грудью бросится на двери? Сохрани и упаси…
И волчатами из дома, не спросясь, уходят дети,
Чтоб бесследно раствориться, затеряться на Руси.
***
Доски тёмные. Лики святые.
К ним, сквозь жуткую завязь времён,
Не такие, как я, приходили
На поклон. На поклон! На поклон!!
Не такие, как я, отрекались
От грехов и любовей земных.
А святыни-то появлялись
В богомазовских мастерских…
Проступали глаза на левкасе.
В них века отражались. Века…
И молился неистовый мастер
Ликам, что создавала рука.
Выше всех поднимался он к Богу,
Он пред Господом птицей парил.
Тихо плакал. И звал на подмогу
Тех, кого на века сотворил.
Он душою светил сквозь отрепья,
Но ему воздавалось сполна.
Понапрасну расшатывал крепи
Бесталанный, косой сатана…
***
Через внутренний дворик, мимо старых, обшарпанных стен,
Через хаос из досок, тряпья, и ржавеющей груды железа,
В старом центре Москвы, я пытаюсь пройти, как сквозь тлен.
На вершину, к издателю, будто к Спасителю, лезу.
По ступеням. Сквозь вонь. По окуркам. По грудам бумаг.
Я этаж на этаж, словно годы, бросаю под ноги.
В небесах наши судьбы вершат «неподкупные боги».
И всегда – торопливо. Небрежно. Наперекосяк.
Нет границ у безумного века. Он липнет к рукам.
Он вонзается в тело зубами. Плюётся огнём радиаций.
Он не слышит стихов! Он привык, как и мы, искривляться.
Но осколки его в наших светлых потомков вонзятся.
Мой издатель хитёр в предпочтении древним векам.
***
Всё в мире – бешеный вертеп.
Как Океан волной играл!
Казалось, этот мир ослеп,
Пришёл в безумие. Настал
Тот час, когда одна Земля,
В единоборстве с Океаном,
Равна по силе. Дождь хлестал
По скулам неприступных скал.
Всё то, что Солнце отторгало
У Океана в знойный час,
Всё возвращалось Океану.
Он покрывался пеной рваной.
Рубились мачты. Паруса
Последним взмахом белых рук
Бросали вызов небесам,
И увлекали за собой
Людей, их страсти, слёзы, боль.
Как много выбросит прибой.
Как много в сумрачном покое,
Чего не выбросить прибою…
Через неделю Океан
Умерил яростный запой.
Он был всегда самим собой…
Волной пологой обласкал
Песок шуршащий, мудрость скал,
И белый мрамор женских тел
Поцеловать он захотел…
Немым свидетельством крушений,
Они лежали без движений.
Ах, как он жадно их ласкал!
Он, как всегда, торжествовал.
Но в камень превратились лица
От ласк безумного убийцы.
Он был смятён. Он был повержен.
В своём величии небрежен,
Впервые прочитав отказ
В окаменевших недрах глаз…
***
Эту женщину люди считали безумной:
Вечно куталась, странная, в серый платок,
И входила в толпу так, как ночью безлунной
Входят в бешеный, камни несущий поток.
Суетливо глазами скользила по лицам.
Улыбалась растерянно: так ли вошла?
И была она очень похожа на птицу,
Что всю жизнь свою только в неволе жила.
Ей никак не согреться. Никак не согреться…
Каждый судит не в меру. Не в меру жесток.
В первый раз прижимает к щемящему сердцу
Непривычную радость: новогодний кулёк.
Колокольные звоны, витрины до неба.
На снегу – продолжение этих витрин.
Раньше мерила жизнь скудной пайкою хлеба,
А теперь, в кулачке, золотой мандарин…
Мой народ, заблудившийся в поисках истин,
Испытавший великих побед торжество,
Что ж ты ждёшь от тиранов чудесных амнистий?
В этом – вся твоя суть, в них – твоё естество?
***
Плакал сыч. И бабушка вздыхала:
- Что ж ты стонешь? Или горя мало?
Всех, кого могла, похоронила.
Христа ради, успокойся, милый.
Говорю: пустячная примета.
Не у нас же кто-то умер, где-то.
Бабушка головушкой качает:
- Горюшка чужого не бывает…
Я - не верю. Вон, Земля, какая,
Без конца, родимая, без края.
Мало в жизни радостного, что ли?
Стоит ли делить чужое горе?
Бабушка, любимая, прости.
Велика Земля. Да вся – в горсти.
***
Дети ёлку тащили.
И пригрезилось мне,
Что меня не убили
На Кавказской войне.
А снежок – будто тёрка.
Хруст стоит ледяной.
Я кровавую корку
Прикрываю травой.
Пусть поникшей, но всё же:
До бесстыдства не гол.
Нож десантный из ножен
До врага не дошёл.
А былого – две горстки.
Всё со мною, как есть.
Под латунную звёздку
Спрячут славу и честь.
Что ж никак не светает?
Как смола, темнота…
Вот как в жизни бывает:
Под врагом высота.
Мы бы задали перцу,
Но в последнем рывке –
Чугунина под сердце,
В медальон на шнурке.
На удар не ответил.
Он ведь был не простак:
В Богородицу метил
Мой неистовый враг.
Что я знал о Всевышнем?
Лишь попав в передел,
Божий раб, никудышный,
Руки к небу воздел:
Вот я, Господи, грешник,
Весь, до капельки, твой.
Там, где голый орешник,
Взяли хлопчика в клещи,
Замесили с травой.
Все по-своему правы.
Оттого-то и злы.
Наши руки кровавы.
Наши души черны.
Свой устав не заважит.
Но чужому – каюк.
Нитка жизненной пряжи
Выпадает из рук.
Стынет снег порыжелый.
Всё, как есть, без прикрас:
Дед убит подо Ржевом.
Внук полёг за Кавказ.
Разухабились санки.
Будто штык – полозок.
Вижу мир, но с изнанки.
Смертный случай помог.
От подрубленной ели
Сыплет хвоя в следок.
Вот тебе параллели.
Жил, да был паренёк…
***
Ах, матушка! Знала бы ты, что достанется мне…
Течёт моя кровь не по венам, из горла, багрово.
И вот распустились на свежей, уральской броне,
Стихи о Кавказской войне. Как всегда – бестолковой.
А горы – не память. Они на века сохранят
И скорби людские, и белые кости. Вповалку.
Обнявшись навеки, уже ни о чём не скорбят
Чеченцы и русские. В апофеозе. На свалке.
Ах, матушка, матушка! Кто ж мог подумать тогда,
Что сладость войны никогда не покинет ущелья?
Мы – темноволосы. В нас тайная жажда отмщенья.
Нам ноздри ласкает короткое слово: вражда.
***
Я нарисую медленную воду,
Закат холодный, мельницу с запрудой,
Тоскливую мелодию фагота,
Иронией подёрнутые губы.
Я нарисую запах слов и жестов,
И омута дурман потусторонний.
А матушка возьмёт, и не воскреснет.
И на Земле никто её не вспомнит.
Вслед за отцом… Походка – невесома.
Она жила… Так листья шелестят
На тополях высоких, возле дома,
Когда корчуют старый, добрый сад.
Ушли вдвоём. Стройны, ясноголосы.
Остались их трущобы, и бараки.
Эх, Русь! Твои несжатые полоски,
Как призрак, тонут в синем полумраке.
Стареют краски. Тонкой паутинкой
Украсит время избранную мною
Унылую, российскую глубинку,
Не знавшую ни счастья, ни покоя.
***
Я бьюсь над загадкой, и в чашу вечернего плёса,
На мир отражённый смотрю. Постижение – зыбко.
Под гору – повозка. И пьяненький Зевс, на колёсах,
Снимает картуз, и меня привечает улыбкой.
Бедлам в камыше. Стоголосие птиц и лягушек.
Застыл поплавок: стрекоза прилетела погреться.
Мне – тысяча лет. А в объятиях вечности – трушу.
Частица гармонии – тихая радость на сердце.
Частица гармонии – страх, обжигающий душу.
Языческий век. Перевёрнутый мир подчинён
Великим законам забытого мной мирозданья.
Во мне отголоски немыслимо давних времён
Ещё не угасли. Я полон душевным терзаньем.
За что мне такое? Зачем допотопный покой
Пытается снова меня поглотить, без остатка?
Качается тина. В руке карандаш и тетрадка.
А белый туман по ложбинке струится рекой.
Ложится на плечи озноб. Словно рябь по воде.
Вон там, в глубине, затаилось под черной корягой
Унылое чудище. Цапли с голодной отвагой
Запутали ноги в косматой его бороде.
***
Даже если ты станешь
Великим Сайгаком, с опаской входи:
Солнце выжгло ее, только степь полземли обнимает.
Вырвет душу она из твоей бесшабашной груди.
Даже если ты станешь
Могучим Орлом, и в небесную синь
Окунёшь свои перья,
наполнишь их сказочной силой,
Ты увидишь, что степь
украшают одни лишь могилы.
К ним, как будто ребёнок,
безутешный прижался ковыль.
Даже если ты станешь
Безжалостной Меткой Стрелой,
И железной рукой
жизнь отправит тебя
судьбоносной кометой,
Ты вернёшься к Земле, где трава, напоённая светом,
Знаменует порядок. Великий, вселенский покой.
Даже если ты станешь
Милейшим Запечным Сверчком,
И отважишься петь о любви, горький запах полыни
Из голодного детства волной беспощадной нахлынет
Степь жестокие люди давно превратили в пустыню,
И она твою песню по горло засыплет песком.
Даже если ты станешь
Великим Учёным, не перемудри.
Не пытайся весь мир изменить.
Никому не удастся такое.
Ты с калмыка хоть шкуру до самого мяса сдери,
Он останется сыном степного добра, и покоя.
Даже если удастся стать Лучшим из Лучших, смести
Всех, кто чище тебя, оболгать, раздавить, опорочить,
Степь сильнее тебя. Даже если она кровоточит,
Как её ни терзай, а весной она будет цвести.
Даже если ты станешь
Великим Правителем, гордость умерь.
Степь, увы, не таких превращала
в печную золу и обломки.
Жизнь Давида ей имя.
Мудрец благодарным потомкам
Распахнул в этот Космос простую, житейскую дверь.
Вечность, словно кибитка, укроет тебя и спасёт,
Спрячет сущность твою от палящих лучей и наветов.
Мой духовный отец. Самый мудрый поэт из поэтов.
Он поделится хлебом, и ковшик воды поднесёт.
Поспешили его запереть в золочёную клетку.
Старец слепнет от блеска.
И глохнет от сладких речей.
Так степной соловей на сухой, тамарисковой ветке,
Не находит спасенья, и гибнет от жгучих лучей.
***
Поэт свою жизнь завершает фатальной строкой.
Последняя точка на белой, от грусти, бумаге,
Последний глоток из надёжной, объёмистой фляги,
И – в путь. Наконец-то, туда, на покой...
Вода маслянисто-густая, парит холодком.
Какой-то чудак, на лодчонке, творит переправу.
На старости лет вдруг решился устроить забаву.
А что той речушки, бегущей, как жизнь, прямиком?
- Поклон тебе, диду! Не злись, не косись хитровато.
Всему свой черёд. Ты ведь лучше других посвящён.
Приходит мой срок, посему – наступает расплата.
Таков уговор, и решенье обеих сторон…
Пора бы тебе состоянье на лодку сгоношить.
Согласен платить, за труды твои, старец и млад.
Подвыцвел хитон. Не одёжка для русской пороши.
Другой – не припас. Жизнь такая, не ты виноват…
Коль есть ещё время, давай погуторим неспешно.
Нелёгкое дело: века управляться с веслом?
К тому же бессмертье. И дед согласится:
- Конешно…
Пускай и безденежье, но повезло. Повезло…
Харчи не нужны. Заведешь карусель спозаранку,
И правишь народ, от зари, и до самой зари…
Работа спокойная. Здесь – не паром. Перебранки
Никто не допустит. За это душа не болит…
- А что, поднывает, порою, дедуля, сердечко?
- Известное дело. Как двинет, как хлынет народ,
Да в лодку набьётся, а ну-ка, повыкрутишь плечи.
И – нет передыху. Такой на Руси переплёт…
И смены не видно в унылой, занудной житухе…
А ты-то чего? Что, не спится сегодня, дружок?
Осталось во фляжке? Ух, ты, хороша… Не сивуха…
Что ж, значит, не время извозу, на тот бережок…
***
Ты поедешь со мной на Море?
Неприветливое, штормовое.
Скалы – в наледи от прибоя.
Ты полюбишь море такое?
Сваи чёрные – частоколом.
И удавкою – старые сети,
А холодные волны за молом
Душит злой, бесконечный ветер.
Лодки выгнулись в небо хребтами.
Нет, пожалуй, мрачней картины.
И беспомощными буйками
Отгорожены мы от пучины.
Ты поедешь со мной на море?
***
Как стриж, коричневой стрелой
Себя бросаю в поднебесье,
Чтобы с пронзительною песней
На встречу ринуться с землёй.
Хочу увидеть под горой
Свой дом, среди холмов белёсых,
Где основательно и просто
Царят достаток и покой.
Чтоб, наконец-то, не спеша,
Поговорить с тобой о вечном.
Я жил безудержно беспечно,
Я измотал тебя, душа!
Не перестану повторять:
Ещё не поздно всё поправить.
И мысли светлые направить
К добру, в святую благодать.
Ещё не поздно обрести,
Как ощущение полёта,
Благожеланную свободу,
Крылами – в вечность прорасти.
Не прерывай полёт стрижа.
Дай увернуться от удара.
Я сам себе придумал кару:
Безумна прихоть виража.
***
Играла скрипка. Плакала она,
Как девочка, светло и безнадежно.
Перебирала ранняя весна
Изорванные стужею одежды.
Сойдя до оправданья нищеты,
Превозмогая нотные ступени,
Седой скрипач артритные колени
Изматывал игрой до ломоты.
Играл он, не надеясь на тепло
Концертного, поношенного фрака.
В последний раз. И просветлённо плакал.
Да так, что скрипку жаром обожгло.
Как уголёк в чугун колосника,
Она вошла в морщины подбородка.
И осветила поздним самородком
Мятущуюся душу старика.
***
Я видел это. Видел! Март…
Зацвёл кизил. И вдруг – метели
Такой оравой налетели,
Что у весны пропал азарт.
Непросто голову спасти:
Ревут метели, как шальные.
Но как похож был на Россию
Кизил, посмевший зацвести!
***
Мы веками живём, никого не любя.
Потеряли надежду. Не выйти из мрака.
Но знакомый художник призрел у себя
Не красавицу Музу – слепую собаку.
Вымыл грязную шёрстку, пёс руку лизнул.
Тянет мордочку к небу, в надежде и страхе.
А художник – творит. Он ваяет собаке
Мир. Понятный и чистый. На белой бумаге.
Где прохожий ногой даже камня не пнул.
Нет прозрачнее тех золотых акварелей.
Запах масляных красок. И пыль мастерской.
Отсыпается пёс. И вторую неделю
От себя прогоняет художник запой.
Боже, праведный! Надо же так настрадаться,
Это надо же столько душе пережить,
Чтобы вместе с собакой начать возрождаться,
Чтобы вместе с собакой учиться любить…
Рыжий хвост крендельком. Рваный нос карамелькой.
Перебитые рёбра. А радость – до слёз.
Спит в плетёной корзинке, в уютной постельке,
Тёплый сгусток добра – приблудившийся пёс.
***
То – дождь, переходящий в снег,
То – снег, переходящий в дождь.
И вот колёсами телег
Исполнен простенький чертёж.
Он, словно тайнопись, бежит
От неухоженной межи
В потусторонние луга…
Вот-вот обрушится пурга.
Река – парное молоко.
До счастья – ох, как далеко.
Но бережёт, покуда, Бог,
Не выпускает за порог.
У берегов – стеклянный фриз.
В нём – отраженье сизых изб,
Дымы, осока, стынь небес,
И тёмный, непролазный лес.
Застынет время. В сизый лёд
Лист бересклета упадёт.
И выйдет утром на большак
Седой, нечёсаный лешак.
***
И я был влюблён. Но пронзительной болью отметил
Последнюю осень великого тысячелетья.
Она начиналась дождями. И горькая смута
Во мне поселилась. Однажды. Случайно. Как будто.
Судьба привела меня в город, где ночь – как чернила.
И звёзды, и горы смешала судьба. Заменила
На дикие символы. Так подменяют понятья,
Когда проливается кровь негодующих братьев.
Я не замечал всех значений осенней прохлады.
Бродил по листве, и рассказывал сказки любимой
Кончается век. Ни поблажек ему, ни пощады,
И нам – нет спасенья. И осень – из едкого дыма.
Наверное, чует иначе такие мгновенья
Простой человек. Но ему, до мурашек по коже,
Тревожно на грани веков. Лишь слюнявые рожи
Без мыла влезают в грядущее, став на колени.
Как быть мне? Ведь послан на Землю с иною задачей,
Чтоб звёздною пылью украсить поля и просёлки.
Последняя осень безумного века. И плачет
Над выбитым выводком малюсенькая перепёлка.
***
Постепенно мир постигаем.
Понемногу его принимаем.
Всё в нём заново переживаем.
Покидаем мир. Умираем…
За спиною – его просторы.
Пред тобою – врата златые.
И стоишь, как дитя, покорный.
- Ты откуда такой?
- Из России…
И стихает радостный гомон.
Все глядят на тебя молча:
На плече у тебя – ворон?
И повадки твои – волчьи?
Разгулялась Русь, разметалась,
И в безумно заморских странах
Сколько ж наших людей осталось,
Непонятных, и очень странных.
Всё смотрели в свои оконца,
Проклиная чужое небо.
Рай вокруг, безмятежно солнце –
Подавай нам ржаного хлеба.
Раздобудем, хотя бы ломтик,
И тотчас по щеке – слезинки.
И макаем его в солонку.
По традиции. По старинке…
***
Я уйду из России последним.
От икон и волшебных лампад.
От зеркал в полутёмной передней,
Чтоб уже не вернуться назад.
Я пройду по промозглому скверу,
Обернусь, затворяя врата,
Принимая с тревогой, на веру,
Что за мною - одна пустота…
Я люблю её. Но безответно.
Мне наград на Руси не носить.
Остаётся у стойки буфетной
По-щенячьи, тихонько завыть.
Втисну рёбра в вагонную полку,
И под стук беспощадных колёс
Я начну превращение. В волка.
Как всё просто. И ясно. До слёз… |
