| |
***
Что есть Судьба? Кого благодарить
За горькое величие сиротства?
Ведро воды из пропасти колодца
Я доставал. Мне так хотелось пить…
Скрипучий ворот. Гнутое ведро
Наполнено подземными слезами.
В нём облака. Я упираюсь в камень
Коленками. И детскими руками
Добыть пытаюсь вековую память.
Судьбе наперекор. Жаре назло.
В степном краю колодцы глубоки.
Копали их всем миром. Год за годом.
Я достаю из подземелья воду.
Всего одно усилие руки,
И вот она, желанная свобода!
Пролейся, свет. Посеребри ладонь.
Коснись души, водица ледяная.
Со мною вместе жажду утоляет
Степной, могучий, полудикий конь.
Отряхивает белые крыла,
Звенит копытом, и зовёт в дорогу.
Судьба его прислала на подмогу.
Потом пойму: что он – подарок Бога.
И вместе с ним Поэзия пришла.
Отныне жажду буду утолять
Трудом великим. Сызмальства обучен.
Я научился грозовые тучи
Как мошек, от колодца отгонять.
***
Меня в поэты посвятят
Не в сумерках элитной ложи.
Стихи проступят через кожу.
Меня расколют, огранят.
Такой, как все. Но – непохожий…
И, наконец, мой светлый Боже
Свою работу подытожит,
А годы – дело довершат.
Меня не раз, как гвоздь, вобьют
В основу принятых канонов.
И, по веленью высших клонов,
Сквозь обучение поклонам,
По жизни молча проведут.
Я должен буду перенять
Непостижимые ученья.
Никто божественным твореньем
Меня не будет величать.
Мне объяснят: мол, не пришлось
Быть от рожденья наречённым.
Другую кровь, другую кость,
Само собой, как повелось,
Всегда мостят поближе к трону.
Я буду издали согрет
Сияньем творческой плеяды.
По сути, мне иной награды
Не надобно. Но гаснет свет…
И пыльный полог заведут,
Величье жизни подытожат.
Поцеловав пергамент кожи,
Тотчас забвенью предадут.
Чужие крохи со стола
Смахнут, играя в соучастье,
С оглядкой: правильно ль жила
Душа. И как дружила с властью?
Не повредит ли в скорбный миг
Знакомство с данным индивидом?
Раздача знаковых ковриг,
Слезинка лёгкая, для вида.
А дальше – как заведено:
Наследье тащится по норам.
Под сладость теле-разговоров –
Документальное кино.
Вспорхнёт критический сквозняк,
Черновики перелистает.
Так по листу перетекает,
И оставляет след слизняк.
Я видел яблоневый сад
Среди руин святого храма.
Угрюмый лес – стеной, как драма,
Пространство пожирал упрямо.
Он – жизнь. А яблони – стоят.
И тонкий, нежный аромат
Плывёт над дикими холмами.
Пылают яблоки в листве.
Живу. И буду жить стихами.
Как эти яблони, при храме.
И только вера, только память
В седой, до срока, голове.
***
Во что играли? Как всегда, в войну.
В те времена другой игры не знали.
Мы падали убитыми, вставали.
Но, как всегда, не ведая печали,
Спасали нашу детскую страну
От всяческих пришельцев. Их набеги
Мы пресекали, латами звеня.
Во все века бессильны печенеги.
Когда на щит наносят обереги,
Когда взлетает русич на коня.
В те годы, сквозь случайные «раненья»,
Война входила в нас. На сохраненье.
Укромный находила уголок,
Сворачивалась жалкенькой химерой.
И исподволь подтачивала веру.
Так, в заговоре, поджигают серу:
Огня не видно. Ядовит дымок…
Всё потайное, доброе, отравит.
Разъест основу, и покроет ржой.
Вот ты уже не властен над душой.
Одна вражда тобой по жизни правит.
И ты всерьёз готовишься к войне.
Ведь сызмальства заложены повадки:
Не стоит пасовать в житейской схватке.
И слабых покоряй. Уже извне
Война тобой владеет. Ненароком.
Под сердцем – словно острая игла.
Из недр твоих на свет выходит боком,
До самой смерти, детская игра.
И потому так мало в нас добра.
А нет добра – ни смысла нет, ни проку.
***
А игра опасная:
Белые, да красные…
Вишней переспелою
Ран себе наделаем.
Образ и подобие…
В белых быть не хочется.
Смотрим исподлобия
На его высочество.
Каждый двор редутами
Щерится мальчишьими.
Пленных вяжем путами.
Прямо в сердце – вишнями!
Босотва наивная!
Где теперь товарищи?
Правдами и кривдами
Мчались по пожарищам.
Мы швырялись жизнями,
Братьям в души целили.
Пулями – не вишнями,
Кровью путь измеряли.
Бродит древо соками,
Мажем ранки камедью.
Тянемся к высокому
Душами и памятью.
Собираем кровное.
Нежно: вишню к вишенке.
Эх, седые головы,
Эх, друзья – станишники!
***
Мистерия из запахов и звуков.
Безумство светотеней. Жадный хмель
Протягивает к старым веткам руки.
И тополиный пух, и сонный шмель
Кружатся над землёй. От праздной лени
Коровы забиваются в лесок.
Жара спадает. В воду, по колени,
Заходит стадо. И мостами – тени,
Связующие Запад и Восток.
Гусиный клёкот унесён протокой.
Пора домой. Вечеря отзвенит.
Станица перед сном загомонит.
И поезд, из вечернего далёка,
С прощальным свистом, изогнётся боком.
Последнею надеждой озарит
Гранатовый закат фрамужки стёкол.
Подойники водица сполоснёт,
Кто – помолившись,
кто – напившись с горя,
В домах затихнут. И в ночном приволье
Полночный установится черёд.
Вздохнёт корова, всполошатся куры,
На страже гуси. Пусть не Рим, не лечь!
Им никуда от вечной процедуры:
Покой станичный, до утра, стеречь.
Но вот за взгорком угасает пламень.
И тотчас просыпаются сомы
В глубоких ямах. Правят плавниками
Под перекаты. Черные, как камень.
На ощупь всё, с длиннющими усами!
Пошла охота. Сом – за карасями,
Мы – на сомов, с калёными крюками,
Жгутами просмолённой бечевы.
Таинственные, звёздные сплетенья.
Уха доходит в пылких угольках.
Растём, вокруг ушицы, на коленях,
С душистыми горбушками в руках.
А дальше – бесконечный говорок
О космосе, магических приметах.
Чтоб наш ребячий, звонкий хуторок,
Ни на минутку даже не умолк,
До самого-пресамого рассвета.
Но это – как прелюдия. Потом
Захочется пробраться на протоку,
И замереть букашкой одинокой
Под звёздным, нескончаемым шатром.
Прислушиваться к шорохам лесным,
К журчанию воды. Как в лунном блеске
В неё врезается натянутая леска,
И рассекает пласт речной слюды.
Сом не клюёт. Он насмерть бьёт живца,
И, по-хозяйски, тащит под корягу.
Но я упорство дикого варяга
Мгновенно пресекаю. Словно брага,
Бурлит в крови удачливость ловца.
Каблук крушит песок, скользит по глине.
В зубатой пасти – пламень ледяной.
Вот сом уже в объятиях со мной,
Огромный, и усатый водяной,
Неистовый, в придонной, скользкой тине.
А злющий, чёрт! Ворочает боками,
Башкой пятнистой трётся, как телок,
И норовит, ударившись о камень,
Расправиться с дрожащими руками,
И – на свободу. Не спеши, дружок!
Не тут-то было! Ведь и я – вьюном.
Я ждал тебя, желанная победа!
Я всю станицу, на сквозняк, проеду,
Пусть видят все, какой попался сом…
Наивная потребность в похвале
За первую добычу спозаранку…
И потому – недетская осанка.
Я, будто бы, гарцую на коне.
Сквозь клёкот труб, завистливые взгляды,
Велосипед притаптывает пыль.
Сом – на спине. Огромный, как горбыль.
Я победил. Везу домой награду.
***
Тот день был днём великих потрясений.
Выл ветер. И в ознобе трясся дом.
А я, забравшись к деду на колени,
Прислушивался к рёву за окном.
Ладоням деда не было покоя.
Огромные, пропахшие землёй,
Воспринимали бурю за стеной
Как страшное, как личное, как злое.
Терзало землю. Так срывают кожу.
Несло её, за тридевять земель.
И только горстку – деду, на порожек.
Как горсть семян: бери, на судный день!
От Каспия, просёлками степными,
Испив до дна пруды и озерки,
Жёг суховей великую Россию,
Корёжил золотые колоски.
Дед принимал глобальность перемены:
Смерть сына можно как-то пережить,
По крайней мере, взять, и повторить
Его во внуке. Как с землёю быть?
Она – от Бога. Нет земле замены…
Он плакал молча. Я сидел притихшим,
По-взрослому беду воспринимал.
Был щедрым дед. Но становился нищим.
Он пыльной буре землю отдавал.
***
Конечно, параллельные миры
Должны существовать. Отбрось сомненье.
Без всяческих усилий на смещенье,
Перенесись. Хотя бы, для игры,
Во времени, пространстве. На мгновенье,
А возжелай. И вмиг слетятся тени.
Живые их не видят до поры…
Они не носят грязного тряпья,
Им хлеб не нужен, не гнетут копейки.
Они – не мы, плебеи и плебейки,
А смысл и суть иного бытия.
Нет-нет, не привидения, ядро,
Особенная сущность мирозданья,
Вот что такое светлые созданья,
Слетевшие с небес, на опознанье.
Они забыли, что такое зло.
Ты помнишь то, заветное, ведро?
Оно тебя водой святой поило.
Ты помнишь, как в тебя вливались силы?
Ведь это мощь миров в тебя входила.
Вот что тогда с тобой произошло…
Незыблемый, физический, закон:
Энергия души не исчезает.
Она, вспорхнув из тела, покидает
Лишь это измеренье. Рубикон.
А дальше, колеёю, параллель.
Иная, непривычная землянам.
Там всё понятно. Там ведь нет изъяна.
А нет изъяна, значит, нет потерь.
Материя претерпит измененье.
Переместится бегом талых вод.
И выплеснется в мир стихотвореньем.
Из уст твоих на Землю снизойдёт.
Глоток воды волшебной – не везенье,
А тонкая настройка на смещенье.
Ты только пожелай перемещенья,
Оно само собой произойдёт.
***
Между нами – тайный сговор.
Так бывает у стихий:
У Кубани – дикий норов.
А во мне – кипят стихи.
Мы сплетались воедино,
И несла меня река,
Словно резвого дельфина,
Вдоль крутого бережка.
Говорлив, за поворотом,
Широченный перекат.
А вокруг – теплынь, дремота,
Над рекою – дикий сад.
На ступеньках завалюхи,
С покосившимся коньком,
Тень сутулая старухи:
Всё – с клюкою, всё – бочком.
Жизнь давно её согнула,
Да землица не взяла:
Видно, горюшка хлебнула.
Век на свете прожила.
Так бывает, не сложилось.
В наказание за грех,
В развалюхе поселилась.
Вдалеке от нас, от всех.
Злые люди порешали:
Коль сторонится родства,
Даже летом в тёмной шали,
Жди от бабки колдовства.
Ляпнет сдуру, вякнет кто-то,
И на долгие годки
Зябнуть бабушке в тенётах
Злых наветов, у реки.
Ладно, летом. На поглядку,
Кто-нибудь, да забредёт.
И она ему, с устатку,
Под грибки, первач плеснёт.
Посидят, перетолкуют,
Урезонят боль души.
И она, вдогон, вторую,
Под пучочек черемши.
- Ешь, родимый, пей, хороший.
Постаралась, припасла…
Вслед за жареной картошкой,
Третья рюмка подошла.
Взрослым проще. Кто смелее,
Пьян и сыт. Большой привет.
Бабка деток не имеет.
Жалко: значит, внуков нет.
Шум реки у переката,
Далеконько до зари.
Чем богата, тем и рада.
Посидим, поговорим.
Нам ещё покуда страшно:
Всяко люди наплетут.
Кто трусливее, те пашней
Бабкин «терем» обойдут.
Кто отважнее – галопом
Пролетит по-над плетнём.
Утром заново, всем скопом,
Вниз по речке поплывём.
Нам на кой её наследство?
Опасаемся не зря:
Если дом не пахнет детством,
Он – не крепость. Западня…
Мал ещё, не собеседник.
Словно мячик на волне.
Бабка яблочек – в передник,
И – в Кубань бросает.
Мне!
И плывём, плывём, качаясь,
Вниз, по матушке-реке,
Чтоб однажды, возвращаясь,
С бабкой стать накоротке.
Чтоб почувствовать, как жажду:
Без причины мир жесток.
Разделил людей овражек.
Всех чужих – на бережок.
Там камней в земле поболе.
А прокатится волна –
Смоет, нет – чужое горе.
Строил сам? Твоя вина.
Гром накатит. Рявкнет глухо.
Вздрогнет пыльное стекло.
Перекрестится старуха,
И от сердца отлегло.
Бродит в небе лихоманка.
Одиночество гнетёт.
Как там старая землянка?
Третьи сутки дождь идёт.
Будто молния сверкнёт:
Боль за бабку обожжёт.
И душе моей неймётся.
Соболезную впервой:
Бог даст, миром обойдётся.
Человек ведь, не чужой…
***
Всегда ли покаяние – прозренье?
Я вижу толпы, двинувшие в храм,
В надежде под шумок оставить там,
Как мусор, все былые прегрешенья.
Так хочется лукавым бросить куш,
Допустим, на строительство церквушки,
Как милостыню щупленькой старушке,
Чтоб обломилось очищенье душ.
Дано ли мне судить, и обвинять?
Могу ли строго противопоставить,
И пальцем, негодуя, указать
На тех, кто непотребно миром правит?
Конечно, нет. Не с чистого листа
Я в мир сошёл. Мое негодованье –
Воинственное недопониманье
Судьбы и жизни светлого Христа.
Вот и хочу, в часовне родовой
Зажечь свечу, чтоб пред иконостасом,
Глаза в глаза, с Нерукотворным Спасом.
Неспешно, очищаясь раз за разом,
Склониться непокорной головой.
Склониться для души, не для показа.
***
Бабушке плохо. В станице врача не дозваться.
Сердце колотится, маетно, нечем дышать.
Знахарку бабушка просит немедля позвать.
Дед суетится.
Спешит перед гостьей прибраться.
Вот она, глыбой вплывает. Прокуренный бас
Громоподобен. В лапищи сграбастав внучишек,
Постановляет: на этом завистливый сглаз.
Все остальные здоровьем, как дедушка, пышут.
И подмигнула ему. Дед пошёл кумачом.
Как-то не так повернулся, смутился не в меру.
Ей – хоть бы что. На затылке – коса калачом.
Тётка дородная. Имя – надёжное: Вера.
Я удивлён: разве знахарки выглядят так?
Где у неё узелки со снадобьями, травы?
Разве такие умеют готовить отраву?
Дед подзатыльник навесил. Не зло, просто так.
Забормотали о чем-то. И вдруг, будто гром:
«Кровопускание надобно делать. Немедля.
Станет полегче». И страшная штука из меди
В центре тряпицы сверкнула зловещим огнём.
Дед притащил из подвала крепчайший первач.
Ватка на палочке – это знакомо, для банок.
Щёлкнет машинка, а сверху – сияние склянок.
Кровь так и хлещет. Я в щёлочку вижу, хоть плачь.
В горле комок. Разве жизнь, покидая тебя,
Может нести облегчение? Вот так колдунья!
Высосет кровь, и бабулю, как свечку, задует.
И не вмешаться. А там говорок: «Полнолунье…
Время такое. Живём, не жалея себя».
Тихо беседа течёт, неторопко. Как это понять?
Бабушка знахарке об урожае толкует.
Дед на веранде волнуется. Бегает, курит.
Видно, не хочет бабулину кровь отдавать.
Всё позади. И от сердца тотчас отлегло.
Я перепуган, как будто во мрак преисподней
Мне довелось заглянуть. Говорят, что сегодня.
Бабушка вновь народилась, нам всем – повезло.
Щедрый, от сердца, процесс накрыванья стола.
Сели привольно, в шатре безразмерной беседки.
Из-за забора – острюсенький профиль соседки.
Щедро мой дед наливает, до крайней отметки.
Вышла бабуля.
Ей лучше. Она – ожила.
Спину прямёхонько держит. Но может дышать.
Всё, как и прежде. Дед режет душистую дыню.
Знахарка вешает снопик цитварной полыни,
Прямо над нами, «чтоб злых комаров отогнать».
Зыркнула в ночь, и соседки тотчас не видать.
Боже мой, светлый! Ведь был на Земле уголок,
Где так открыто, свободно, пускай бедновато,
Но от души, широко, совершали оплату,
Светлой слезой, человеку, который помог.
Боже мой, славный, на то Ты над нами и Бог.
Космоса купол. Мы чистенько вымели двор.
Всю детвору настигает, с устатку, дремота.
Тьма мотыльков. Прикрываем ладонями соты.
Только б не гнали… Мы делаем эту работу
Тихо, сидим, не мешаем. И душам – простор…
***
Заглядывай в любой крестьянский двор,
Где держат на откорм хотя бы птицу,
На нём всегда, в исправности, хранится
Полено-плаха. Рядышком – топор.
Простые атрибуты бытия.
Последнее пристанище пернатых.
Когда ж в станице режется свинья –
Известно всем. До самой крайней хаты.
Не каждый сможет борова свалить.
Дед звал всегда, для верности, соседа.
Он в этом деле дока, привереда.
Уж так умеет ножик изловчить!
Все люди – с уважением к нему:
Домой отрежут толстую кусьмяру.
Отведают жарёхи с пылу, с жару,
Обмоют доморощенной водярой.
Пошутят: мол, гуляем, как бояры,
Нельзя вершить такое одному.
Что объяснять? Кому? Простое дело.
Судьба скотины: до поры в чести.
Пока растёт. А уж когда поспела –
Сверкает нож. И шепчется: «прости».
Соломкою подсмолят, и в засолку,
Набьют подвалы снедью, до весны.
Но бабушка шепнёт: «От сатаны
Талант соседа. Режет злее волка.
А был другим. Но это – до войны».
***
День-ночь. Вселенские качели.
Центр мирозданья. Обиход.
Бабулин зов: пора вечерять,
Семья к собранию идёт.
Покуда звякают тарелки,
Покуда ложки раздают,
Теплом вечерней посиделки
Здесь никого не обойдут.
Все рядом: праведник и грешник.
Мой дед, главенствуя во всём,
Преломит хлеб. Вздохнёт орешник,
Склонивший ветви над столом.
Пурпурных листьев трепетанье,
Под фонарями – комарьё.
Никто не отдан на закланье.
Здесь все едины, всё – твоё.
Заря смиренно жар пригасит,
Прочистят горло соловьи.
И захмелеет в одночасье
От пенья целых полземли.
Текут привольно разговоры,
Маячит дрёма вдалеке.
Пасёт незыблемые горы
Эльбрус, в кровавом чепраке.
Все пораженья и победы,
Весь день осмыслен, до нутра.
Вокруг светлейшего из дедов,
Его богатство – детвора.
Смакуем хлебушек «от зайца»,
По животам – арбузный мёд.
И проступает, как на пяльцах,
Огромной чашей небосвод.
***
Сегодня я пришёл к тебе, река,
В глубокой скорби. Намедни встречались.
В тебе весь день купались облака.
И мы, беды не ведая, купались.
Опять одни. Лишь ветром шевельнёт
Белёсый лист на тополе могучем,
Да вдалеке, как айсберг, проплывёт
Тяжёлая, невызревшая, туча.
Усыпан галькой тёплый бережок.
Песок сквозь пальцы вею беззаботно,
И погружаюсь в добрую дремоту.
А в туеске творит свою работу,
Среди грибов, мохнатый паучок.
Покуда неуёмная теплынь
Владеет миром, я не поспешаю,
И сизую, душистую полынь,
Абсент степной, от грусти принимаю.
Ликую, задыхаюсь, трепещу,
Душою утопаю в благодати.
Кубань моя, великая Праматерь,
Я никуда тебя не отпущу…
Вдруг что-то подтолкнуло: не болтай.
Пора домой. И всю мою дорогу
Меня гнала, гнала взашей, тревога,
Переполняя душу через край.
Несусь домой. Да что же за беда?
Вот – город. Вот – знакомые кварталы.
Мне говорят: а матушки не стало.
Она ушла из мира. Навсегда…
Проносят окровавленную бязь,
На зеркалах – наброшенные тряпки.
И мамины, вельветовые тапки…
Она без них в дорогу подалась.
***
С троюродным братом мы были роднее родных.
И он – без отца. Перед самой войною родился.
И всю свою жизнь, до заката, он тяжко трудился.
С двенадцати лет. Представляешь, с двенадцати лет…
Сначала – прицепщиком. Должность такая была.
Пылит себе трактор. За ним, на железной седушке,
Трясётся ребёнок. Он знает, что плуг – не игрушка.
Набьётся бурьян – остановка. И лезет братушка
К стальным лемехам. Им, острющим, свобода нужна.
Попробуй руками сплетённые дебри травы
До ниточки выдрать. Ни нож не поможет, ни палка.
Судьба не позволит поднять от земли головы.
Сияющий лемех тьму тьмущую снёс муравы.
Что детские души? Ему их калечить не жалко.
А в жатву – комбайны, уж так загудят-заревут,
Что, как у шахтёра, останутся белыми зубы.
И пыль, вместе с кровью, покроет иссохшие губы.
Уборка – и радость, и гордость, и каторжный труд.
Ещё ухитриться бы надо, закончив пахать,
Нарезать кизяков, степной уголёк, чтоб не тонкий.
Иначе тепла бесконечной зимой не видать.
И это ложилось на хрупкие плечи ребёнка.
Успеть ещё надо: периною взбить огород,
Обрезать деревья, подправить плетень, и ворота…
Порою братуха закроет глаза, а работа,
Как будто озноб проклятущий, за плечи трясёт.
Какое там счастье? Какое там детство, скажи?
Навеки впрягали корявое детское тельце
Крестьянские будни. Но был мой братушка умельцем:
Прижмётся к земле, полегчает мальчишьему сердцу.
А что ещё надо для светлой, славянской души?
***
Я помню: мы с братом, под вечер, уехали в степь.
Его за едой комбайнёры домой посылали.
Туда десять вёрст, и обратно. Зато обещали
На сутки домой отпустить. Как же тут не поспеть?
Я думаю, к хлебу, кислухе, и прочим харчам,
Велели покрепче чего прихватить. Чтоб с устатку
По чарке хватить, и до зорьки косить без оглядки.
Начальство-то дрыхнет. Народу – не спать по ночам.
И брат поспешал. Он давно обещался со мной
Рвануть на рыбалку. За лето – ни разу не съездил.
Брат гонит наш велик. Шатёр бесконечных созвездий,
Пылим по дороге, подобьем кометы земной.
Я – боком, на раме. Братишке – крутить и крутить.
Доставим еду, а потом – на заброшенный хутор
Дорога снесёт. Доберёмся почти что под утро
Червей накопали. Хотим карасей наловить.
Пологая балка. Какой-то темнеет барак.
Похож на кошару. Но нет ни огней, ни овечек.
Людей не видать. Только дикая стая собак
Несётся навстречу. А что ей двоих покалечить?
От рыков утробных, от лая, звенело в ушах.
Собаки вокруг. Перед ними – беспомощность. Дети.
И брат тормозит. Мы стоим. Может быть, не уедем.
И нас накрывает животный, взаправдашний страх.
Застыли собаки. Мы даже боимся дышать.
Я тихо заплакал. Так жалко себя, и братишку
Чего понесло нас сюда? Ну, таскай пескаришек,
Под окнами – речка. Решились подальше сбежать.
Вот этот – вожак. Словно в пепле, загривок и хвост.
Он в свете Луны – не подобием дивного зверя,
А весь осязаем. Владыка покинутых прерий.
Я думал, лишь в сказках такой появляется монстр.
Стоим полчаса. Но, ни рыка, ни злобных бросков.
Мой брат начинает просить отпустить нас на волю.
Хотя бы меня. И собаки отступят. И горе
Уйдёт вместе с ними. Ну что отнимать у щенков?
Что дальше? Рыбалка. Я буду таскать карасей.
Огромных, пузатых, каких, отродясь, и не видел
Братишка-то рядом. Мой ангел-хранитель, Васей.
Поодаль – вожак.
На кургане. Он нас не обидел.
Начнём собираться. И брат из сумы натрясёт
Еды, что осталась. До самой малюсенькой крохи.
И встанет вожак. Представитель свободной эпохи.
Он нас понимает! Хвостом на прощанье махнёт.
Мы тронемся тихо. На склоне блаженного дня,
Я буду, как прежде, ногами болтать беззаботно.
Всё в жизни проходит. Василий увозит меня
На долгую жизнь. И меня накрывает дремота.
Уже возле дома, он тронет меня за плечо.
Я тут же проснусь. И услышу дыхание брата.
Оно обожжёт. Я к братишке прижмусь виновато.
И вспыхнет разряд. И пронзит. На всю жизнь. Горячо.
|
***
Кипело варенье в латунном тазу.
Темнела букашка в малиновой пенке.
Ловил паучок в паутинку грозу,
И ловко торочил на стенку.
Ворочался гром. И чертил вдалеке
Косые полоски сердитого ливня.
Заря, словно перья хохлацкого пивня,
Светилась в стекляшке, на детской руке.
Никто не гадает: что будет потом?
Никто не спешит от дождя укрываться.
А ветер – вишнёвые ветви – жгутом.
И сеном – по белому свету – швыряться.
Захлопали ставни. И крики стрижей,
Как будто железо, вонзаются в душу.
А ветер – свинцовые тучи – взашей.
И тучи – как грозные волны – на сушу.
Стекляшка в ладони. В стекляшке – заря.
Сжимаю её, и за пазуху прячу…
Мне страшно. Я очень боюсь, что заплачу,
И хрупкое чудо навеки утрачу.
Как видно, мне Солнце доверилось зря…
Густело варенье. Сидела родня,
Живая, могучая, добрая сила…
И жизнь стороною грозу проносила,
До срока, бедой не пугая меня.
***
Выстывшей степью, до балки, докатит курай.
Поверху ветер. Объятья колючих собратьев.
Посвист пичуги. Покой. Хорошо, на закате,
Взять, и подумать: а чем это место – не рай?
Схлынет усталость. Один, на полтысячи вёрст.
Пыхнет курай. Синеватое пламя – как порох.
Выгнется небо, к огню подступая. На шторах
Дивных небес зазвенят колокольчики звёзд.
Горстка тепла. Вот и весь примитивный уют.
Сдобрит водица кусочек походного хлеба.
Боже, какое над степью бездонное небо…
Силы какие в открытую душу плывут…
Чу – голоса, голоса. Вот арба проскрипела.
Клёкот гортанный вспорхнул над полынью, и стих.
Всех обустроила степь. И своих, и чужих.
Жалко, сама в эту ночь отдохнуть не сумела.
Тихо стонал, горько плакал бедняга-зурнач.
Пел о любви, получилась печальною песня.
Поиски рая. Но этот, подслушанный плач,
Искрами – в травы. И тотчас – пожар в поднебесье.
***
Строго судит она, отпуская меня.
Пей, родная станица, печаль резерваций.
Меж тобою и миром – мне не разорваться.
Знать, не зря, на исходе туманного дня,
Ты, прощаясь со мной, умоляла остаться.
В казаков не играют. Уж, коль, народятся,
Им нельзя без землицы, седла и коня.
Только где ж его взять, волшебство? Волшебство…
Кто прошепчет молитву тебе, на дорогу?
Ни земли, ни коня. И добраться до Бога,
Сквозь бунтарство моё, сквозь моё естество,
Слишком тяжко, поверь. Не суди меня строго.
Через всё перейду. Через всё перемаюсь.
Спотыкаюсь о память. В твоей мураве
Утону с головой, и до слёз, наглотаюсь
Счастья горького: каюсь, но ведь возвращаюсь…
Не желает душа загибаться в Москве.
Не желает… Вот-вот подо мной, в синеве,
Изогнётся Кубань. Самолёт раскачает,
Будто зыбку с младенцем. Встречают.
Встречают!
По моей непокорной, седой голове,
Узнают. И по-братски, до сердца, терзают.
Обнимают. Слезой непритворной сияют.
И впервые, за жизнь, не судим. Отлегло.
И не лезет никто, не турзучит допросом.
Я вернулся домой. Ледяное вино
Не пьянит, молодит, как дыхание плёсов.
И старинная песня, как будто река,
Про царя, басурманов, про слёзы девичьи.
Как на крыльях, над жизнью несёт казака.
Оттого и поёт он сегодня по-птичьи.
Закрывая глаза, обливаясь слезьми,
Украшая судьбу свою, будто бы сказку,
А узоры, узоры… Да все – на крови.
Что поделать? Другой не даровано краски.
Спустя много лет возвращенье. При званьях, в чинах.
Совсем не похоже на то, что испытывал ране.
Вот куча подарков, снастей, и чудес в чемодане.
Я – заматерел. А под ложечкой, льдинкою, страх.
С чего бы такое? Меня приглашали давно.
Я дал обещанье. Взял отпуск, прибавил отгулы.
Стоят тополя у дороги. Им груз караула
Нести и нести ещё тысячу лет суждено.
Поля обихожены. И под степными ветрами
Колосья пшеничные так же, как прежде, волной.
Но брат их не сеял. И дед мой своими руками
Не мял этот колос. И воздух с прохладцей, иной.
Треклятое время уже не бороздкой, а яром,
Буграми жестокими избороздило чело.
В чинах возвращаюсь. Как будто бы мне – повезло.
Зовут на смотрины. А сами, что, прожили даром?
Фазаном пройдусь по родне. Золочёную грудь
Дугой изогну. Мол, единственный, выбился, нате.
Зачем это мне, коль велят на крахмальную скатерть
Вина поминального несколько капель плеснуть?
И выпить, не чокаясь. И обозначить слезами
Единство по духу. Велик родовой пантеон.
Но вместо свечей, ядовито сияет над нами
Холодное пламя, которому имя – неон.
Не он, и не я… Эх, какие ж мы, братцы, транжиры.
На зов пустобрёхов летим, без пути, наугад.
Завгары родные, потомственные бригадиры,
Не хвастаться ехал. Примите, по-свойски, назад.
Авось, пригожусь. Я душой, как и вы, нараспашку.
Оплакать былое, под водочку, тоже мастак.
Что, жаждали воли? Так вот она. Снова – не так?
Земля, вроде, наша, да травит соседский барашка.
Согласный кивок. Это правда: чужая скотина
Как встарь, ни за что, ни за что, не признает межи.
И мы замолчим. Но пронзительно вскрикнут стрижи,
И врежутся молнии наискось, в белую глину.
Как в масло войдут. Эх, родня, поспешай по домам…
Управиться надо. А ну-ка, накатит ненастье?
Всяк – сам по себе. Разбрелось наше общее счастье,
Как стадо коров, по бескрайним российским полям.
Возврата не будет. И громы колотят в набат.
Хоть в шею не гонят Мне горько: уже не прижиться.
Глубокие тени на прошлом. Суровые лица.
Я – чёрный гонец, незаслуженно сосланный брат.
Яблочко от яблоньки…
Жалко, с червоточинкой.
Казаки да бабоньки
Коротают ноченьки.
Хлёстко, по-сердечному,
Обласкают походя
Горе бесконечное:
Всё, что сталось с Родиной.
- Уж куда как в строгости
Выдала станичникам,
За былые доблести,
Горькими наличными.
- Чтобы не буянили,
Да не распоясались,
Раз в году – собрание,
Детки с переплясами…
- Что ни шишка – с норовом
Вечно смотрит сычиком.
Ходит сытым боровом,
Жрёт одни наличные…
.
- Где оно, спокойствие?
Где оно, достоинство?
Свояку – по-свойскому.
Остальным – «по совести».
- Что тебе Московия?
И в райцентр не хаживал.
- Низкое сословие
Вбито в землю заживо.
- Будто не положено…
Никуда не денешься.
- А полжизни –
прожито.
Вот и ерепенишься…
Аханьки, да оханьки…
- Спать давай, не мучайся.
Нам вставать ранёхонько.
Вдруг, сынок получится…
Говорок – мелодией.
Мнётся сено спинами.
И вздыхает Родина:
Знает, что любимая…
Познанье: снаряжаются патроны
Неспешно, обстоятельно, с душой.
Я наблюдал, как дед, заворожённо,
Отвешивал огромною рукой
Стаканчик пороха, как взвешивал дробинки,
Из валенка вырубывал пыжи.
В латунных гильзах солнышко дрожит,
А на дворе похрустывают льдинки.
Любовь к оружию – в крови у казака.
Трофейное ружьё досталось деду
За то, что славно выковал Победу
В тылу, в Сибири. Сталь дробовика –
В тончайшей гравировке. А рука
Его подхватывала, будто мотылька,
И сила необузданная шла
От тусклого сияния ствола.
В углу – громада яловых сапог.
Тяжёлый патронташ – на изготовке.
В мех полушубка лезет поллитровка,
Чтоб дедушка в пути не занемог.
Бабуля собирает в рюкзачок
Всё то, что на охоте пригодится:
Кусочек сала, злейший чесночок,
Душистый хлебец – в белую тряпицу.
Она играет в сборы на войну.
Не правдишную. Здесь – всегда победа.
Она встречала, провожала деда,
Оплакивала близких, и страну.
Когда кружил смертельный хоровод,
Она, вот так же, только рассветало,
Двоих сынов на битву провожала,
Молитву потаённую читала,
И кулаки под фартуком сжимала.
Война услышит бабушку, струхнёт.
Детей изранит, но ведь возвернёт…
Яички варит круто. Разносол
Всегда в достатке, погреба забиты.
А у калитки – топчется посол:
Поодаль, у машины, глыбой, свита.
Из сумрака доносятся басы,
Незлобные,
но с перцем, подковыры.
Дед поспешает, смотрит на часы,
Нам обещает шкуру от лисы.
Бабуля отмахнулась: быть бы живу…
- Езжай себе. Ни пуха, ни пера…
Смотри, не ухайдакайся, сердешный.
Чуть за порог, а там хозяин – леший.
Уж он-то мастер, манит от двора…
Без злобы, причитаний, скулежа,
Она проводит деда. Перекрестит,
И вновь – молитва. Светлая душа,
Теперь, до возвращенья, не на месте.
Нет-нет, да и потянется к окну,
Как будто бы, поправить занавеску:
Вздохнёт:
- Ему – гулянка в перелесках,
А я и на минутку не усну…
Но это так, от светлого добра,
И вовсе не по злобе. Я-то знаю.
Я тоже жду. И я не засыпаю.
Идёт снежок. Ложится, и не тает.
Все небеса в сиянье серебра.
Как много в этом слове: ожидать…
В груди бушует светлая тревога.
А в ней – вся жизнь.
Так ждут прихода Бога,
Чтоб с трепетом, у самого порога,
Его тяжелый посох перенять.
Я не знал, что обряд полосканья белья так красив.
После стирки его загружают в тележку.
И под гору – к реке. Что-то, вроде весёлой пробежки:
Женский табор горласт, по-казачьи игрив, и спесив.
А идти далеко. Но под пенье скрипучих колёс
Мы несёмся лавиной. И хоть детвора не при деле,
Груз спешим придержать. Привыкаем трудиться в артели.
Вся семья собралась, и творит бельевой перевоз.
Смех – до неба. Нет-нет, да ошпарят горячим словцом
Не для детских ушей, но уж как-то светло, между делом.
Мимо уха скользнёт, не прилипнет ни к сердцу, ни к телу.
Наше дело – поспеть, не отстать, то есть, быть молодцом.
Вот Кубань. Остановка. Шумит и шумит перекат.
Камни чистые, гладкие. Ветви – над самой водою.
Здравствуй, реченька! Бабушка гладит рукою
Глыбу кварца. А в ней – миллиарды карат.
Вы откуда, такие? Какая могучая сила
Принесла вас сюда, на равнину, и кто вас ковром
Расстелил на века? И за что вас судьба укатила
Из отеческих мест, повязала степным ковылем?
Что ни камень, то кремень. Искру высекает в два счёта.
Чирк, и вспыхнет трава, или порох в утробе ружья.
Камни – это основа. Без камня Земля – не Земля.
Бьётся с ними Кубань тыщу лет, до холодного пота.
Начиналось-то как? Кто кого перетрёт, перемелет.
А теперь, друг без дружки, куда мы? До самых морей…
Лёд и пламень едины. От Господа птицы, и звери,
Люди, стайки голавликов, и деловых пескарей.
В воду нас не пускают: теченье сбивает, в два счёта,
Словно льдины, качает льняные тела простыней.
Полосканье белья. Я не видел прекрасней работы:
Всё – в сплетении радуг, под сенью могучих ветвей.
Помидоры и хлеб проглотили за милую душу.
Парусами над нами седая листва тополей.
Мы – могучая поросль. Под нами – незыблемость суши.
Рядом – магия силы. И женские руки над ней.
Проживу много лет. И познаю, что женское тело
Укрощает стихии. Берёт и сердца, и дворцы.
А сегодня я вижу: Кубань молоком закипела,
И её, кобылицей, ведут под златые уздцы.
Так уж вышло: мой дед и тюрьму, и суму
Пережил, перенёс. И рулил, и скорняжил.
И директором был. А златого запаса не нажил.
Что там рубль? И копейка не льнула к нему.
Воскресенье. Базар. И народ, спозаранку,
Заворочался, сдвинулся. Принято так.
Кто – пешком. Ну а дед снаряжает тачанку.
Во главе экипажа – орловский рысак.
Норовистый, зверюга. Копыта – как чаши,
Высекают огонь. Блеск шикарных колёс.
Кони чувствую праздник, и радостно пляшут.
Коренной застоялся, и с места понёс.
Под горой тьма народа. Торговля – проформа.
Ведь у каждого дома такого хламья –
Завались. Но товар – не товар, коль он дома.
Здесь в почёте казачье, великое "Я".
В безразмерных бутылях винчишко сухое,
Наливают бесплатно: спешат угостить.
Как без чарки прожить-то, коли племя лихое?
Здесь умеют красиво, задиристо пить.
И везде удивительно светлые лица.
Ну, качнёт кое-где, в этот день казака.
Но такого, чтоб в сивую стельку напиться –
Чтоб лежать под забором? Найди дурака.
Лишь к обеду начнётся движение к дому.
Шли с пустыми руками, с пустыми – назад.
Погрешили, и будет. Все правят к святому.
Ну а там уже жёны свой суд порешат.
Дед вернётся красиво. Гостинцы – внучатам.
Вот, пожалуй, и всё, что закуплено им.
Ничего не пропил, ничего не припрятал.
Доложился бабуле: мол, прибыл живым.
А она, будто встарь, дождалась из похода
Вся душа – нараспашку: кормилец во двор!
И дедуля сидит на крыльце воеводой:
Воскресенье. В станице такой уговор.
Великий мой предок! Мне тяжко. Топчу солонцы.
Бреду, как Мессия, по дну первозданного моря.
Сайгаки, намаявшись вволю в полынном просторе,
Приходят залечивать раны. Седые самцы
Копытцем кристаллы дробят, и в горячую грязь
Ложатся. И терпят. А в рыжих кустах молочая
Их ждут сайгачата. Наивные, не понимают,
Что с их вожаком неприятная штука стряслась.
Вся жизнь – только горечь. Ни капельки пресной воды.
Дрожат миражи. Суетливые смерчики вьются.
Когда сайгачата воды животворной напьются?
Сгорели озёра. На камень иссохли пруды.
Идти далеко. Рогача измотала картечь.
Вошла, на излёте, в его непокорное тело.
Убить не убила, но так под лопаткой засела,
Что больно дышать. Захотел на минутку прилечь.
Да вот – не подняться. Как солнце нещадно палит…
Слезятся глаза. И уходит смятенное стадо
Искать своё счастье, под всполохи звёздной прохлады.
А следом – и сердце затихнет. За всех отболит.
Нам врут и врут. Измучила в конец,
Беспомощность во времени. Как пытка:
Чужой рукой поправлена калитка.
Чужой топор дом вывел под венец.
Дед ввёл меня в страну волшебных грёз.
Я познавал прогорклые лиманы
До донышка. А бредил Океаном…
Смешной мальчишка, грандиозность планов
Выстраивал. В них не было изъяна.
Пока собрался – в степь корнями врос.
Сбывалось всё не так, как я желал.
И хлеб горчил, и вина прокисали.
И признавались ложными скрижали.
Цари царей, как варежки, меняли,
Но не был пуст гранитный пьедестал.
Несоразмерность. Вал за валом мчит.
И смерть в верхах – не ровня нашей смерти.
Нам предстояло быть частицей тверди,
Которая всё стерпит, и смолчит.
Плечом к плечу. Так легче устоять.
Едины глотки в песенном задоре.
Но полыхнёт чернобыльское горе,
И нам его придётся усмирять.
Мы пострадали, но других спасли.
Под вопли бонз, вдали от саркофага,
Нам обещали всяческие блага
За то, чтоб жизнь Отечеству снесли.
И вот она, у ног страны, смотри…
Невидненькая, в простенькой одёжке,
Как капелька на госпитальной ложке.
Но даже в ней – свеченье изнутри.
Все счётчики зашкалят. Чем не ад…
Но – календарь.
Но – пламенная дата…
Точны депеши, до предела сжаты.
И посему – не отменён парад.
Не отменён… Политика строга.
Она не терпит всплеска аномалий.
Лежат бойцы, свидетельством реалий,
По моргам, как начинка к пирогам.
Не хватит мест на мраморных столах.
Под крышу, в холодильных городушках,
Обрубки – почерневшие братушки.
Те самые, кто наплевал на страх.
Неистовый Чернобыль выжигал
Степные травы. Красными снегами
Укрыл предгорья. Смертными ветрами
Озёра первозданные ласкал.
В бездонном чреве ядерный кисель
До сей поры кипит, и роет норы.
От той минуты – к новому повтору.
Неукротим оплавленный апрель.
Не дрогнув, высочайшее стило
Потребует, и на сей раз, порядка.
И полетит по миру разнарядка:
«Покойников, на данное число,
Распределить по воинским частям.
Пускай войдут в секретные отчёты,
Не там, где гибли, а, в порядке квоты,
Проявятся маленько, там и сям».
И шито-крыто. Знамо, монолит.
Со временем забудется и это.
Как все, я долго-долго ждал рассвета.
Не стало легче. Так душа болит…
По станице – беда. Мигом сотни запруд
Опрокинет стихия. Ножом – по краюхе.
И потоп, как финал многолетней разрухи.
Всё в единый замес злые волны сметут.
И людей, и скотину, амбары и клети,
Перемелет в щепу, пересыплет песком,
А гробы, как ковчеги, по-над бережком.
Пронесутся и сгинут. Вдогонку им – ветер.
Под мостами – заторы. Ревущая прорва,
Расшвыряв валуны, поднялась над землёй.
И горбатой, немыслимо длинной змеёй,
По соседним усадьбам, по судьбе горевой.
И вода ледяная, под сердце, под горло.
Тяжким грузом одёжка. Во мраке рука
Уцепилась за балку. Ногтями, как кошка…
Над стихией вознёсся квадрат чердака.
Черепичная крыша, и зорька в окошко.
А станицы не видно. Лишь там, на бугре,
Как и прежде, дома. Два десятка из тыщи.
Ночь уходит. А с нею – вода по заре.
Укатилась беда. Жертвы новые ищет.
Дед бормочет:
- Кавказ. Здесь беда, будто смерч…
А вода-то, внучок, образов убоялась.
Подошла, и отхлынула. Как ни старалась,
Устоял наш курень. Вот и горюшко с плеч...
Сизый ил по колено. В подполе песок.
Ни забора, ни сада. И лишь в поднебесье
Бьёт шальные круги наш почтарь – голубок.
Слава Богу, мы выжили. Выжили вместе…
Ездил вчера на поклон. Будто в грустную сказку,
Ветром прибило к станице Старочеркасской.
Камень майдана. Ворота Азова у храма.
Хмурится Платов: дома – из подручного хлама.
Землю копнёшь – черепа, вперемежку с железом.
Худо деревьям: едва приподнимутся – камень.
Так и достаток… Мы только что вымели бесов,
Не успокоились. Души мятежные – пламень.
За голенищем – ногайка. Наполнена фляжка.
Можно глотнуть из неё: возрожденье, победа.
В ящичке, россыпью, краской покрытые бляшки.
Так, «ордена», что вручались великому деду.
Вроде бы, память. Навалом – толковые книги.
Бурка с папахой для фото. Бери, за полтинник.
Ветер от Дона. Народу не видно, и стынет
Верба корявая. Ветви – как будто вериги,
Так перепутаны, так перекручены злобой,
В праздник, как попадя, каждый ломает, не думая.
Но волшебство на века пронизало страну мою.
Жив мой народ. Не надейся, вражина, не пробуй…
Низкий поклон тебе, храм, подпирающий небо.
Время, как оспа, на чёрных, железных листах.
Станем едины – вовеки не будет потребы
В тех, кто мечтал перевешивать Русь на весах.
Осеннее убранство. По холмам
Привольно катит призрачное эхо.
Пустая, бесполезная утеха:
Под зиму наряжаться деревам.
Падение оплавленной листвы.
Таинственные шорохи, и вздохи.
А я стою на краешке эпохи,
И собираю жизнь свою по крохе,
Как капельки небесной синевы.
На днях прошлись по склонам лесники,
Отметившие злыми топорами
Жуть вырубок. И мужики с баграми,
Пьют водку на соседней пилораме,
Небритые гоняя желваки.
Уже пытают ушлые купцы:
Почём сегодня буки вековые?
И нет конца распроданной России,
Остались несводимые концы.
Денёк – другой, и рухнут дерева,
Щетиной – искорёженные ёлки.
И в клочья, от безжалостной трелёвки,
Истерзана волшебная трава.
Необъясним такой круговорот:
Чинары – на приклады и прищепки.
В кострах сгорают срубленные ветки,
И дым едучий над землёй плывёт.
До слёз проймёт пустая суета:
И с нами так же? Будто на закланье,
И помыслы, и светлые желанья,
И русская, святая чистота?
Заморским тросом крепко перевьют.
Мне говорят: ступай в свою светёлку.
Чего трещать, как сойка, без умолку?
Не срубишь их – так прелью изойдут.
Стареет лес. К чему без толку гнить
Могучим исполинам, в междуречье?
Лес рубят. И порой мне страшно жить.
И оттого – желанье восперечить.
Преодоленье длится сотню лет.
Пора утихомириться в желаньях.
Моих родных давно на свете нет.
А мне, взамен, даны воспоминанья.
Но даже в них я должен пребывать
С какой-то виноватою опаской.
Лес рубят. Дальше будут трелевать.
И, мы с тобою будем горевать:
Шальная осень поджигает краски.
Лукавство и греховность перемен:
За топоры… А леса не убудет…
Но дерева вздыхают, будто люди.
Урочища в серебряной полуде.
И комом в горле неминучий тлен.
Из всех веков мне выпал самый злой,
Растерзанный на войны, по крупицам.
Да разве ж можно мне угомониться,
Когда ещё одна священная страница
Чужою перечёркнута рукой?
Воспрянет душа, и посмотришь на мир просветлённо.
Ведь в эту пустыню, российский, глухой тупичок,
Пришёл ко мне список старинной, афонской иконы:
Великая Матушка, а на руках её – Бог.
Как строго взирает Христос на деянья людские…
Расстроена мать: между нею и сыном – разлад?
Икона намолена. Я прикасаюсь впервые
К великому списку. Мать с сыном со мной говорят.
Закончилась утреня. Иноки в кельях. И в храме
Один настоятель. Житейский, привычный обход:
Оплавлены свечи. Лампадок дрожащее пламя.
Но вдруг Богородица голос ему подаёт:
«Врата – на замок! Обойди монастырские стены,
Охрану поставь. До беды – дотянуться рукой».
И вздрогнул священник, и пал перед Ней на колена:
Младенец и Матушка приняли облик живой.
Рука Вседержителя уст материнских коснётся.
Услышит священник, как этот суровый малыш
Попросит Её замолчать. Детский голос взовьётся:
«Пусть будут наказаны. Зря о беде говоришь».
Но длань материнская нежно отводит ладошку.
Главой уклонилась, и те же, двукратно, слова:
«Врата на замок». А беда, словно птица, в окошко.
Разбойничий посвист, гортанные крики у врат…
Но лязгнут засовы. Священное братство могуче:
Великая вера покрепче любых крепостей.
В ней – сила Творца. И отхлынули злобные тучи,
И канули в небыль сутулые тени «гостей».
Наказаны будем не раз. Справедливо, и строго.
Немыслимо пролито крови средь горьких невзгод.
Но первой падёт на ладошку мудрейшего Бога
Слеза Богородицы. Первой – она обожжёт.
Связь условная меж мирами.
Допотопно урчит грузовик.
- Говорят, будто сердце – не камень…
- Да, не камень, – кивает старик.
Ветерок заплутал в бородке.
Под рукой немудрёная кладь.
Вся натура – в глубокой серёдке.
Просто так, на погляд, не достать.
Смотрит дед на просторы степные.
За ухабом – покруче ухаб.
Нам-то что? Мы с тобой – молодые.
Он, с годами, пожалуй, ослаб.
Примитивнее перекрёстка
Как ни бейся, уже не найти.
Взмах руки, и закат – полоской.
Далеконько ему брести.
Там, в степи, где курган горбатый,
Где камыш приобнял прудок,
Огоньком озарилась хата,
Чтоб не сбился с пути дедок.
Дед шагал, прибавляя ходу,
Прямиком, как тогда, с войны,
За спиной оставляя годы,
В светлый мир дорогой жены.
Едем дальше. Простой попутчик,
Да десяток случайных фраз.
А в груди – там, где сердце – лучик.
Вот и весь подорожный сказ.
Вышивает речка гладью,
Мечет ровненький стежок.
Пращур мой, давай присядем.
Притомились, видит Бог.
В гору лезет колымага.
Как и прежде, пыль столбом.
Сельсовет. Тряпица флага.
Не Париж. Но – отчий дом.
В дымке выцветшие веси.
Травы пеклом посекло.
Им – дожди Европу месят,
Нам – с дождём не повезло.
Полынца всегда с горчинкой,
Что в Провансе, что у нас.
Стародавняя картинка:
Без медка медовый спас.
По камням скрежещут косы.
Век промчался, а, поди ж…
Помним мы, великороссы,
Где находится Париж.
Говорят, что от Державы
Не осталось ни шиша.
Оттого поникли травы,
Как российская душа.
Я ведь тоже верил в небыль.
Что мечталось – не сбылось.
Рос, как ты. Под русским небом.
Жил, как ты. И вкривь, и вкось.
Крепко мне, родной, досталось.
Я ведь светлым был, но вот:
Приговор судьбы, ведь старость
И меня не обойдёт.
Так и быть. Тепла землица.
Лёгкий хмель. Плечом – к плечу.
На костях стоят станицы.
Потерплю, не заворчу.
Быть добру. И ногу – в стремя.
Мы одних с тобой кровей.
Надо жить. Такое время:
То – пурга, то – суховей. |
