На портале живой отклик вызывают материалы об организационно-писательских делах. И я не понимаю, чего условный уральский или вологодский писатель ждёт от нынешнего писательского руководства. Денег на жизнь? Издания своих книг? Боюсь, это проблемно, ибо структура капиталистического государства подобное не предполагает.

Моих ровесников-писателей осталось немного, а молодые понятия не имеют о писательском прошлом. Давайте-ка я расскажу.

С развалом страны началось обличение «жирующей» партноменклатуры. Но советский народ не знал как жили советские писатели.

Партработник с утра при галстучке с портфельчиком вперёд — куда пошлют, начальников много, и все с тебя требуют. У писателя начальников не было. Он мог проснуться хоть к полудню, продолжать писать роман или пить водку, играть на гитаре или поехать в ЦДЛ похмеляться… При этом ему шёл трудовой стаж, который считался с первой публикации (я, например, впервые опубликовался школьником в районной газете, и стаж у меня получался более 40 лет), а если заболел — ему Литературный фонд платил больничные 10 рублей в день. Это при тогдашней средней зарплате в 1970-х годах  —140 руб. По пенсионному законодательству творческий стаж приравнивался к трудовому. В Литфонде можно было брать беспроцентный кредит, участвовать в кооперативном строительстве. Литфонд, кстати, и помещался в одном из таких роскошных кооперативных домов у метро «Аэропорт». Там же находился и детский писательский садик.

В 1947 году генеральный секретарь Союза советских писателей Александр Фадеев от лица писателей обратился к Сталину с просьбой пересмотреть авторские гонорары. По существовавшей тогда системе авторы произведений, издававшихся массовыми тиражами, облагались налогами по прогрессивной шкале. Они фактически ничего не получали за переиздание. Сталин, выслушав Фадеева, спросил: «Какой оклад у полковника?». «800 рублей», — товарищ Сталин», — ответил Фадеев. В результате, за авторский лист (25 машинописных страниц) стали платить от 250 до 800 рублей, а за переиздание — до 60% от первоначального дохода. Книга могла стоить 1 рубль 20 копеек, 50-тысячный тираж считался маленьким, 100-тысячный небольшим. Даже малоизвестный писатель получал за книгу 5–7 тысяч рублей, не считая потиражных. Была учреждена Сталинская премия двух степеней.

Многие писатели зарабатывали в издательствах внутренними рецензиями на книги или переводами с разных языков. Причем, переводя с армянского или удмуртского, вовсе не обязательно было знать язык, вполне обходились подстрочником. За переводную поэтическую строку в 1980-х переводчику платили 1 рубль. В самой малой поэтической книжке было 3 печатных листа, то есть 2100 строк. При желании, книжку можно было перевести за месяц. Средняя зарплата в стране была тогда 160-170 рублей.

Литературный фонд был основан в 1859 году как «Общество для пособия нуждающимся литераторам и учёным». Воссоздан в 1934 году, существовал за счёт отчислений от издательств и театров: 10% отчислений от доходов с издания книг и 3% от валового сбора с театральных постановок. Это были большие деньги.

Несохранившийся писательский дом творчества Малеевка

Литфонду принадлежали поликлиники и дома творчества, под Москвой — в Переделкине, Малеевке и Голицино; в Ялте и Коктебеле, в Пицунде, в украинском Ирпене, в латышских Дубултах, в Комарово под Ленинградом. В Беларуси был Дом творчества в Королищевичах, так себе, убогонький, бывшая дача Якуба Коласа. Потом построили большой белорусский Дом творчества у реки Ислочь близ Минска, из армянского туфа, замковой архитектуры, с видовой башней. Большой главный корпус, три двухэтажных коттеджа, библиотека, баня с бассейном и банкетной столовой, прачечная, котельная, гараж, несколько служебных помещений, хранилище для овощей. Номера были с ванной, почему-то сидячей. Рассказывали, что Иван Шамякин, утверждавший проект, объяснял, что так удобнее мыться.

Нынешний, прямо-таки роскошный белорусский писательский дом типа ЦДЛ, с рестораном и баром, на улице Фрунзе построили в 1976 году.

Стоимость проживания в Домах творчества была небольшой, первый месяц 60 рублей, это со всем весьма неплохим трёхразовым питанием, далее 90 руб. в месяц. Некоторые жили месяцами. Представляете — полгода в Ялте или в Пицунде!

Старожилы вспоминали, что в 1950-х в Малеевке к обеду подавали жареных гусей и графин красного вина на стол. Кстати, там была замечательная библиотека с книгами XIX века, с автографами известных писателей. С закрытием Дома в 90-х, некто грузовиками вывозил. Хотелось бы знать, кто.

Переделкино… Здесь влюблялись и ругались насмерть, создавали нетленку, интриговали, входили в запой и выходили, умирали от старости или кончали самоубийством, писали доносы на коллег, сходили с ума (в прямом смысле)… Сидишь в комнате, пишешь что-нибудь, вдруг отворяется дверь и заходит N., берёт твою тетрадь и рвёт её на части. Он лишь недавно сошёл с ума, ещё не все знали.

Утро, завтрак в столовой. Приходит поэт из Киева Леонид Первомайский (по паспорту Илья Шлёмович Гуревич). Элегичен.

— Дождь идёт!

— Да, — отвечаю.

— Я представляю что сейчас осень. Пишется хорошо.

— А ничего что сейчас весна?

— Вот я и представляю что сейчас осень.

У Николая Заболоцкого есть известное стихотворение «В этой роще березовой…», написанное им в Переделкине, где Николай Алексеевич жил полулегально. Напротив окна стояли две хилые сосенки, никаких берёз. Но ему хотелось чтобы березы.

У него жена ушла к Василию Гроссману. Потом, вроде, вернулась.

Некоторые писатели, особенно поэты, в свои фантазии всерьёз уверовают. Например, в придуманные ими же биографии. Замечательный поэт и мой старший товарищ Игорь Шкляревский уверял, что он был боксёром, ловил рыбу на Дальнем Востоке. Хотя, в это время трудился литсотрудником минской пионерской газеты «Зорька».

В переделкинском Доме творчества убиралась тётя Валя, она раньше домработницей была у Мариэтты Шагинян. Рассказывала: когда началась война, писатели из Переделкина рванули в Москву. И вот под покровом ночи местные пошли по дачам, кто ковры тащил, кто посуду…

Дача Бориса Пастернака в Переделкине

А знаменитого пастернаковского поля, воспетого им в стихах, больше нет. Его купил Чубайс, огородил кирпичным забором и построил огромную усадьбу. Что называется — плюнул в душу либералам.

Наталья Иванова сетовала:

«Пастернаковский пейзаж уничтожен коттеджным поселком, который занял все поле — Неясную поляну между пастернаковской дачей и кладбищем. Где теперь «лес кладбищенский, горевший, как печатный пряник»? Из окон кабинета Пастернака не увидишь. Его даже Дуня Смирнова из окон их с Анатолием Чубайсом коттеджа в центре Неясной поляны не увидит! Не понимаю, как она, внучка Сергея Сергеевича Смирнова… который вел печально знаменитое собрание СП Москвы против Пастернака, выбрала это место для жизни, место, зачеркнувшее пейзаж поэта».

Но теперь Чубайс там не живет, дом продается. А Чубайс уехал в Израиль.

Ему Булат Окуджава посвятил своё последнее стихотворение.

Из переделкинского диалога:

— Я, как духовная дочь отца Меня…

— Нет, это я духовная дочь отца Меня!

Сейчас Переделкино воскрешают. Но прежнее не воротится никогда. И воспоминания стали мифом.

У писателей был свой квартирный фонд. Если писатель помирал, его квартира передавалась очереднику. Были пассажиры, которые фиктивно разводились, получали квартиру, потом меняли две на бОльшую. Некоторые классики получали две квартиры, — одна считалась рабочим кабинетом.

Литфонд имел в Москве большую писательскую поликлинику у метро «Аэропорт», к заболевшему немедля выезжал врач. Для похорон существовала специальная служба, возглавляемая бойким шумным Арием Давидовичем, очень общительным… но писатели от него шарахались. Также имелось ателье, где ты мог сшить костюм или платье, — если ты писательница. Там же распределялись дефицитные импортные шмотки. Дублёнки, например. Или пыжиковые шапки…

При желании можно было ездить в творческие командировки. Ездили от газет, журналов. Я, как молодой писатель, и от ЦК комсомола. Причём, ещё и упрашивали. От журнала «Дружба народов» побывал  в Воркуте, Ухте, на Вологодчине, в Средней Азии… На Украине не счесть. И каждый московский писатель мог раз в год поехать куда угодно за казённый счет в пределах СССР, хоть на Северный полюс.

Пётр Кошель и Валерий Хатюшин у тернопольских писателей

Середина 1980-х. В Тернополе, в писательской организации, стол накрыли, водка, а мне так тягостно стало, я вообще писателей не люблю, и пошёл от них по городу. Вышел, конечно, к пивной. И очереди никакой, в Москве бы уже толпа стояла. Сел, разговоры. В пивной обычно разговаривают. Стал вспоминать что знал про УПА, тернопольщина ведь самое бандеровское место. Там только в 1956 году проследнего самостийника из схрона выкурили. Постепенно число слушателей стало увеличиваться.

— Микола, ходь сюды, тут товарищ научный сотрудник из Москвы про нашу историю рассказывает!

Удалось пару месяцев пожить в пивной стране Чехословакии. В Братиславе большой пивной ресторан, его местные называют Мамонт. Но мне ближе окраинные пивные, с пролетариатом.

В 90-х, когда всё стало разваливаться, и писательских союзов образовалось несколько, был свидетелем как принимали в писатели. Принимали скопом. Мой товарищ под шумок записал в писатели жену и тёщу.

Вдруг появилось огромное количество поэтов. Ну, прозу писать, — нужно упорство и терпение. А стишок набросал между делом, и чудесно.

Пенсионеры один за другим издавали в местной типографии при газете поэтические книжки. Областные писательские организации стремительно полнились членами. Области уже стали соревноваться у кого их больше.

Появились новоявленные писатели и в переделкинском Доме творчества. В столовой за столом со мной сидела пенсионного возраста тётка, сказала что из Урюпинска. Подумал что шутит. Нет, действительно.

Спросила: — А хор у вас есть?

— Какой хор?

— Хор. Песни петь.

— Зачем?

— В нашем литературном объединении мы обычно после чтения наших произведений поём песни. Я даже написала гимн Урюпинска.

— Увы, хора нет.

— Это нехорошо. Нужно организовать.

Я представил переделкинцев Битова, Фазиля Искандера, Вознесенского, поющих в хоре. «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…»

Комментариев:

Вверх

Вверх