Радости и печали 1960-го

Год начался с радостной вести: 3 января Тая родила мальчика. Правда, в отпуск Николай с семьёй в этом году не приедет: дальняя дорога тяжела для маленького Коли. Как ни хотелось бабушке понянчить внучка, но пришлось смириться.  Малыш немного подрос, его начали фотографировать  и   присылать фотографии: в три месяца на руках у Таи,  в четыре смеётся и тянется за погремушкой, которую держит Галя, в пять  уже сидит в своей кроватке, в шесть  снялись в ателье  всей семьёй.

В феврале Миша ушёл из милиции, чем очень расстроил и встревожил бабушку, считавшую, что с работой сыну повезло и за такую работу надо держаться.  Фёдор сказал, что офицерские звания присваиваются после института, а  Михаил только к тридцати вечерню школу закончил. Подчиняться, как он выражается, соплякам не любит, на язык не сдержан, так что был бы долгие годы сержантом. Сам Фёдор пришёл в милицию сразу после войны, когда там почти  не было сотрудников с высшим образованием. То, что он вступил в партию на фронте в 41-м, его ордена и ранения ценилось, так что дослужился до майора. Но выше майора ему не подняться: более молодые, окончившие юридические институты, быстро продвигаются по карьерной лестнице, а он, скорее всего, и на пенсию уйдёт старшим инспектором по делам несовершеннолетних.

У Фёдора в городе  много знакомых, некоторые выбились в начальство, и с их помощью Михаила устроили на работу в ДОСААФ. Должность   называлась «инструктор»,  заниматься надо было подготовкой допризывников к службе в армии. Зарплата невысокая, но никаких ночных дежурств, никаких вызовов на работу — выходные как выходные, всё как  у людей.

В мае, 21-го числа, Зоя родила девочку. Назвали Мариной. Михаил с Зоей снимали времянку рядом со сватами, транспорт туда не ходил,  одолеть долгую дорогу бабушка не могла (через парк, потом через железнодорожный переезд, потом ещё  минут пятнадцать по частному сектору), поэтому поздравлять молодых родителей ходили без неё. Но когда Маринке исполнилось два месяца, сын с женой и маленькой дочкой стали снова приходить в гости к дяде, и бабушка, Лёля, девочки с радостью занимались малышкой.

В июле приехал Андрей,  привёз всем хорошие китайские вещи, бабушке дал две тысячи, Маринке купил коляску — почти роскошь по тем временам. Побывал в родной Лосевке и вернулся с невесёлыми новостями. Тётка Наталья хворает: спина порой болит так, что хоть кричи. Горушка выпивает. Повидаться с племянником пришёл с расцарапанным лицом. Соседи рассказали, что Марфуша колотит его чем ни попадя, даже детей не стыдится.

Андрей просил  не переживать насчёт денег. С сентября он будет получать  больше: старенький учитель труда ушёл на пенсию, вести труд у мальчиков предложили ему, и он не отказался. Рублей по пятьсот в месяц будет высылать и Михаилу: Зоя пока должна сидеть с Маринкой.

— Сколько ж ты там работаешь? — вздыхала бабушка.

— С восьми до восьми шесть дней в неделю, — отвечал Андрей.  — Я и ехал за тридевять земель деньги зарабатывать. 

В начале ноября вместо ожидаемого поздравления с праздником от Николая пришло отчаянное письмо: попал под сокращение, увольняют из армии без всякой пенсии, собирается ехать к своим, искать работу, жильё.

Бабушка провела бессонную ночь, лежала тихо, чтобы не разбудить девочек, слышала, как Фёдор ходил на кухню, пил воду из крана, ложился, снова вставал. На следующий день Фёдор и Лёля рассказывали всем коллегам  о проблемах племянника, просили узнать насчёт работы для него, не надеясь, однако, на удачу: у Николая не было никакой гражданской специальности. Однако Лёле удача  улыбнулась: у заведующей машбюро родственник оказался директором совхоза в Мирном — селе в пяти километрах от города,   — он сказал, что ему нужен грамотный, ответственный человек на весовую и он с радостью примет на эту должность фронтовика, офицера, коммуниста.  Новость сообщили Николаю телеграммой.

Через две недели Николай был у деда Фёдора. Таю с детьми оставил в Песках у тестя с тёщей, а сам приехал начинать новую жизнь. В начале декабря  вышел на работу в совхоз. Там на первое время предложили койку в общежитии, однако Фёдор был против. Он считал, что племянник в трудное для него время должен быть рядом со своими, а места  всем хватит: в прихожей  удобный, широкий диван, на котором спят приезжающие в гости, и Николаю тот диван хорошо знаком.  На этом и порешили.

Чтобы добраться до работы вовремя, Николай вставал в пять и выходил из дому около шести: надо было дождаться трамвая, доехать до вокзала, там сесть на автобус до Мирного, который привезёт в село, а до совхоза ещё пешком идти порядком. Домой возвращался к восьми, замёрзший, усталый, голодный. Больше всего  радовался горячему борщу: клал в тарелку побольше сметаны, натирал чесноком и солью горбушку — и блаженствовал.

Бабушка давно уже поняла, что Тая — кухарка неумелая: макароны с тушёнкой, гороховый суп из концентрата, манная каша, да ещё яичница  — это всё, чем она кормила Николая. В семье брата готовили хорошо и вкусно: и сама бабушка, и Лёля, да и Фёдор, когда было время, мог так мясо пожарить, что пальчики оближешь. Бабушка следила, чтобы сын кушал побольше,  радовалась, когда он просил налить ещё борща или добавить   картошки с мясом.

В конце декабря Николай получил первую зарплату, часть денег положил в шкаф «на жизнь», а больше половины отвёз в Пески Тае и детям. Два раза в месяц, после аванса и после получки,  стал ездить к семье, возил деньги, большие сумки городских продуктов, гостинцы от Фёдора, от брата с невесткой, от бабушки. Стал Николай молчаливым, неулыбчивым, думал какие-то свои думы. Бабушка надеялась, что от жены и детей он будет приезжать повеселевшим, но этого не случалось: из Песков сын возвращался  печальным и угрюмым. Это замечала не только бабушка, но и Фёдор, и Лёля. Бабушка не решалась заводить разговор, а Лёля как-то воскресным вечером спросила, почему Николай приезжает от своих невесёлый. Тот на вопрос не обиделся, рассказал, что в Песках не очень привечают. Тесть ковыляет по хате, стучит протезом и ругает его: тебя сократили потому, что службу плохо исполнял, с начальством не ладил. Сам сторож в клубе, а офицера поучает. Тёща поддакивает тестю: надо было Хрущёву писать, надо было в партию жаловаться: ты ж коммунист. Тая, вроде бы, всё понимает, но с родителями не спорит, ничего им не объясняет.

На новой работе у Николая всё складывалось нормально, зарплата  хорошая: и себе на жизнь было, и Тае с детьми отвозил немало. Только уставал так, что после девяти часов вечера глаза сами собой закрывались, а голова против воли клонилась к подушке.

Воскресным мартовским днём (была Масленица) бабушка жарила блины, Фёдор с Лёлей отправились на рынок, а Николай отдыхал: читал газеты, разговаривал с девчатами. Масло шипело и потрескивало на сковородке, когда бабушке из большой комнаты послышался смех сына. Она уже и не помнила, когда он смеялся, поэтому не поверила, но на всякий случай убрала сковородку с конфорки и прислушалась.

— Да брось ты, Нинка, да  не может такого быть, — говорил Николай.

— Нет, Коля, правда, я тоже слышала,  — возражала Лида.

— Ну вы даёте, девчата!  — отвечал Николай и громко смеялся.  

В мае совхоз выделил Николаю жильё — половину дома: две немаленькие комнаты, кухня, застеклённая веранда, удобств, правда, никаких. Таких домов на двух хозяев у богатого совхоза было больше десятка, и селили в них специалистов. Прежние жильцы, ожидая новой благоустроенной квартиры, сильно запустили и дом, и двор, так что, прежде чем  привезти семью, придётся немало потрудиться. Но на то и руки, чтобы работать. Миша поможет. Андрей уже насовсем  приедет из Биракана. Всё лето впереди — справятся.

Проблемы, которые принёс 60-й год, вроде бы, отступали, и 61-й  обещал быть более счастливым.  

Семья  дяди  Миши

Михаил с Зоей часто приходили к дяде. Довольные, весёлые, они не могли нарадоваться на свою Маринку, и бабушка  успокоилась насчёт женитьбы среднего сына, видя, что у него всё так хорошо сложилось.

С весны сын начал жаловаться на нехватку денег, ругал квартирную хозяйку, которая дорого брала. Бабушка точно знала, что Андрей каждый месяц присылает брату пятьсот рублей, а цена, которую платили за съёмную времянку, не казалась ей уж очень высокой. Однако потёртый Мишин пиджак  говорил сам за себя. У бабушки было отложено немного денег из тех, что присылал младший и что платили за Сёму. Она спросила Фёдора, сколько стоит недорогой мужской костюм. Брат сразу понял её мысль, сказал, что он добавит денег, чтобы хватило и на хороший костюм, и на пару рубашек, потому что то, как одет Миша, его удивляет. Ничего не обсуждая, только поглядев друг другу в глаза, решили, что деньги молодым не дадут, а как-нибудь в свободное время Фёдор с Лёлей позовут Мишу в магазин и  там выберут костюм и рубашки.

В мае Маринке исполнился год, а  Михаилу пообещали на работе жильё. Он просил бабушку переехать к ним, нянчить Маринку, чтобы Зоя могла выйти на работу: с деньгами  плохо. Бабушка думала, но не могла решиться: за три года так привыкла к дому  брата, душой прикипела к его семье. Приходила Зоя, плакала, жаловалась на безденежье. И бабушка решилась. Сватья ведь помочь не могла: ей и до пятидесяти ещё далеко, не то что до пенсии.

Когда закончился учебный год и Сёму отправили в лагерь, бабушка сказала брату и невестке, что скоро, когда Миша получит квартиру, переедет к нему. Фёдор  расстроился, и Лёля приуныла, вздыхала: «Мы ж за тобой, Верочка, как за каменной стеной. А без тебя-то как?» Девчата, как показалось бабушке,  скорее обрадовались: Лиде шёл пятнадцатый год, Нине — тринадцатый, им хотелось побольше воли: сходить погулять без спроса, подружек в гости позвать, и чтобы не было за ними постоянного надзора.

Вроде бы и решилась бабушка на переезд, а у самой сердце не на месте. Вспоминала три последние года, понимала, что грех ей жаловаться и на брата, и на невестку, и на племянниц. Конечно, много домашних дел лежало на ней, но далеко не все: Лёля по выходным занималась уборкой и большой стиркой, девчата и посуду мыли, и в магазин бегали, когда ни попроси, и в готовке чем дальше, тем больше помогали, особенно Лида. У бабушки оставалось время и посидеть, и полежать, на воздухе много гуляли с Сёмочкой... 

В середине июня Михаил на такси перевёз бабушку и её вещи  в своё новое жильё, которое  окрестили «жилОм» и по-другому уже не называли. Скоро узнали от соседей, что это перестроенная дореволюционная казарма, но точно ли так было  или по слухам — неизвестно.

Жило представляло собой низенький, длинный дом с восемью отдельными входами. располагалось это странное строение недалеко от редкой рощицы, за которой виднелось село Мокрое. Потом таких строений в округе бабушка насчитала ещё пять.  Состояло жило из двух узких  комнат, между которыми не было двери, а только  проём. Дальняя от входа комната получалось, что жилая, а ближняя — вроде как кухня: в ней  раковина и  один кран с холодной водой, в углу выгорожен туалет. От прежних хозяев осталась широкая лавка, табуретки, кухонный стол и  подвешенный над ним  шкафчик — всё самодельное, грубое, но крепкое. В комнате и в кухне под окнами батареи, и это замечательно. А вот плиты никакой нет. Нашли в столе керосинку да купили электроплитку. «Как же без духовки?  — недоумевала бабушка.  — Без пирогов-то как?» 

Вход в жило через верандочку, такую крохотную, что там только уличную обувь оставляли. Дальше, вроде бы, чулан, где-то метр на три:  без окна, одна стенка — сплошные полки из досок, на другой — множество крючков: одежду вешали. На полу чуланчика люк, под которым погреб, так что будет куда картошку ссыпать.

У забора слива, половина кроны над соседской территорией, зато груша из-за забора свешивает ветки на Мишин участок.  Соседка Люся сразу сказала, что плодами с деревьев пользовались совместно: что над вашей землёй — ваше, что над нашей землёй — наше — и ни разу за двенадцать лет не поссорились. Перед верандочкой скамейка. Под окнами клочок обработанной земли метра два с половиной в ширину и метра четыре в длину. Миша, как только получил ордер на жило, посадил понемногу лучку и чесночку, посеял укроп, петрушку, у самого забора  — две лунки огурцов. К июлю всё зазеленело, к августу зацвели огурцы, и до самых холодов с огуречных плетей, вившихся по забору, каждый день снимали по паре-тройке огурчиков. Бабушку очень удивило, что сын, когда-то не любивший полоть огород и сажать картошку, теперь с удовольствием копается в земле, радуется показавшимся всходам.

Из мебели у молодых только две кровати: двуспальная никелированная и деревянная детская. Андрей подарил стол и четыре мягких стула. Лёля свела Мишу с работником горисполкома, распродающим по дешёвке мебель из доставшегося по наследству дома. Купили высоченный трёхдверный   шкаф и тумбочку. Когда мебель выгрузили из кузова машины, бабушка сразу сказала, что видела похожую в помещичьей усадьбе в Песках: оттуда барин с барыней уехали после революции, а дети бегали смотреть их дом, в котором потом устроили школу.  Шкаф и тумбочку внесли в комнату, стали протирать и обнаружили на одной из полок шкафа цифру 1909 и две  переплетённые буквы. Значит, бабушка не ошиблась и шкаф с резными дверцами старинный. Тумбочка из такого же дерева, как и шкаф, и узоры на дверцах одинаковые — из одного гарнитура получается.

Ещё до приезда бабушки Миша с Колей устроили для неё «диван»: на лавку, стоящую в «кухне», положили два матраса и застелили немецким плюшевым покрывалом. Здесь по ночам спала бабушка, а днём играла маленькая Маринка, сидели гости.  Через некоторое время из старых вещей, привезённых Лёлей, бабушка нашила подушек — и побольше, и совсем маленьких — думок,  разложила  на «диване» — стало уютнее.

В июле Зоя вышла на работу, в магазин «Светлана». Добираться до работы и ей, и Михаилу долго. До остановки идти минут пятнадцать: сначала мимо длинных одноэтажных домов, таких же, как их жило, потом  квартал двухэтажных довоенной постройки, потом уже центральная улица, где магазины, транспорт ходит, остановки. До работы на автобусе меньше часа, а на трамвае, объезжающем по кругу чуть ли не весь город, гораздо дольше. Выходили рано, сначала Миша: ему к девяти, через полчаса Зоя: ей надо быть на рабочем месте за полчаса до открытия магазина, в половине десятого.

Бабушке с непоседливой Маринкой, недавно начавшей ходить, пришлось бы туго, если б не соседские девочки, с радостью водившие за ручку, забавлявшие малышку. Трудно было постоянно греть воду, привыкать к электроплитке, нелегко ходить с палочкой  по неровным грунтовым дорожкам.

Андрей приехал из Биракана навсегда, отработав три года по распределению. Остановился у старшего брата и занялся ремонтом дома,  участком, давно заброшенным, превратившимся в непроходимые, колючие заросли малины и ежевики, когда-то посаженных прежними хозяевами. Бабушку обязательно проведывал два раза в неделю: гулял с Маринкой, рассказывал, как продвигается ремонт и благоустраивается участок. Занимался ремонтом чаще один Андрей, Михаил помогал только по выходным. Николай же готовился к поступлению в кооперативный техникум, куда совхоз дал ему направление, и каждую свободную минуту проводил за учебниками.

От соседей бабушка узнала, что из Мокрого женщины приносят молоко, яйца, осенью кур и уток.  Договорилась с молочницей на три литра каждый день, и завела почти деревенское хозяйство:  своя квашонка, свои творожок и сметанка. Маринка с удовольствием пила деревенское молоко, Миша и завтракать, и обедать, и ужинать готов был  варениками с творогом. Зоя присматривалась к тому, как бабушка готовит, спрашивала, запоминала, помогала, и бабушке это нравилось. Нравилось и то, что молодая невестка — чистюля, любит, чтобы всё было выстирано-выглажено.

В середине августа Андрей уехал к новому месту работы. Николай к тому времени уже поступил в кооперативный техникум, вместе с Михаилом они заканчивали ремонт в доме.  В последние выходные августа Николай привёз из Песков семью. Бабушка с нетерпением ждала  внуков, ведь маленького Колю она ещё не видела и по Гале скучала: как она там подросла, какая стала? Подарки давно приготовлены: по бабушкиной просьбе Михаил купил красивую книжку для Гали — «Сказки народов мира» — Коле  большую  яркую машину, для Таи Зоя выбрала духи «Белая сирень». К приходу дорогих гостей  готовились заранее: невестка припасла целый килограмм шоколадных конфет, сын — бутылочку красненького, самые крупные  сливы, созревшие к тому времени, тоже предназначались гостям. Накануне бабушка сварила пятилитровую кастрюлю борща с говядиной, которую сын спустил в погреб, где уже дожидалась  банка густой  домашней сметаны. С утра Зоя навела порядок, а бабушка напекла  гору пышных блинов.

К обеду подъехали долгожданные гости. Галя стала большая девочка — школьница, она  старалась сесть поближе к бабушке, охотно разговаривала  и с дядей, и с его молодой женой. Коля  похож на отца, по словам бабушки, один к одному Коля-старший в детстве. Малыш сперва дичился, держался ручкой за мать, но потом освоился, разыгрался с Михаилом, забрался на колени к бабушке.

Бабушку очень удивило, что, пробыв у них несколько часов  — с обеда до вечера, —  Тая так и не приласкала маленькую Маринку. Михаил не спускал с рук Колю-маленького, Зоя много внимания уделяла Гале: расспрашивала о жизни в Урюпинске, о деревне, о школе, рассматривали вместе новую книжку. А на кудрявую, смешливую куколку Маринку (Миша с Зоей так и называли дочку: «наш куклёнок») Тая не обращала внимания. Конечно, Маринка ей по крови не родная, но  такая хорошенькая, что даже совершенно чужие люди — во дворе, в  магазине, в трамвае — умилялись.

Миновали две недели сентября  — тёплые, сухие, почти летние, — зарядили дожди. Когда дожди закончились, тепло уже не вернулось. Михаил с соседом сняли груши, разложили их на подоконниках, чтобы доспевали: среднего размера, жёлтые, ароматные, полежав неделю-другую в тепле, они становились мягкими и  сладкими.

Сын и невестка теперь возвращались с работы вместе: невестке было страшно одной идти тёмными закоулками от остановки до дома, сыну не нравилось внимание молодых людей к его красивой жене, а внимание на Зою обращали часто: подходили знакомиться, принимая за девушку лет восемнадцати-девятнадцати. В ДОСААФе рабочий день заканчивался в шесть.  «Светлана» закрывалась в семь, но это для покупателей, а продавцы ещё на некоторое время задерживались.  От ДОСААФа до «Светланы»  — три остановки. Михаил обычно шёл пешком, по пути заходя в магазины и покупая продукты,  уже с полной сумкой поджидал жену. Бабушка  дойти до  магазинов не могла: далеко, а работали они  до семи или восьми, так что, когда Зоя с Мишей добирались до дома,  были уже закрыты. Если повезло сесть на автобус, то дома они были в восемь с небольшим, а если ехали на трамвае, то и в девять. Маринка к тому времени уже спала, и, постояв над дочкиной кроваткой, сын с невесткой садились ужинать.

Впрочем, бывали ведь и выходные: у Миши суббота и воскресенье, у Зои суббота рабочая, а второй выходной на неделе, обычно в четверг. По четвергам  невестка занималась уборкой и стиркой, сын тоже не ленился по субботам: рынок, починка обуви, снег зимой чистить, и Маринке он уделял много времени. А по воскресеньям — святое дело — компанейские и неугомонные молодые спешили в гости: к сватам, к старшему Зоиному брату Егору,  женившемуся и живущему отдельно, к дяде Феде, к Николаю.

Побывав пару раз  у старшего брата, Миша как-то обмолвился, что к ним с чем придёшь, то Тая на стол и поставит, да и вообще она гостям не очень радуется:  поглядывает да помалкивает. Николай проведывал  бабушку раза два-три в месяц, когда один, когда с детьми, после получки привозил деньги, рассказывал про свою работу, про домашние новости. На жизнь не жаловался, и бабушка понимала, что всё у него в семье нормально. Об этом она и сказала Михаилу, тот согласился.

Прошёл месяц или чуть больше, и случился у них неожиданно за ужином разговор о семье Николая, а вернее, о его жене. Будучи в гостях у Николая в первый раз, Зоя обратила внимание на то, что Тая невесела и молчалива, и на кухне, когда мужья не слышали, спросила, всё ли в порядке? Тая ответила, что радоваться  нечему, потому что в тяжёлой ситуации родственники Николая им не помогают. Зоя промолчала, хоть и удивилась. Через некоторое время в разговоре Тая повторила то же самое: родственники мужа не помогают их семье. Зоя возразила: то есть как это не помогают? И в ответ услышала: мало помогают.

Через день-другой Зоя рассказала об этом разговоре мужу, когда они возвращались с работы, тот раскричался, но потом решил бабушке ничего не говорить, чтобы не расстраивать. Однако не сдержался и на следующий день всё выложил. Стали рассуждать. С работой (хорошая работа с хорошей зарплатой) брату помогли; первые полгода Николай жил у дяди в заботе и любви. Дом отремонтировать, привести в порядок участок помогли братья.  Андрей на побелку, олифу, краску, на доски для нового  туалета и летнего душа потратил и свои отпускные, и то, что скопил в Биракане,— себе оставил  только до получки дотянуть. Конечно, после офицерского общежития, в котором жили в Урюпинске, дом с удобствами во дворе не великая радость, но колонка в десяти метрах от калитки, через дорогу баня — хоть каждый день ходи мойся. Комнаты большие, светлые, хорошо отремонтированы: белые потолки, голубые стены, полы свежевыкрашенные блестят…  Какой ещё помощи хотела невестка?

Зоя вспомнила, как она первый раз увидела Таю. Нарядная: в лакированных туфлях, в  модном шёлковом платье, в соломенной шляпке —  Тая гордо шла под руку с мужем, рядом — такая же нарядная дочка. Сейчас невестка выглядит усталой, выражение лица недовольное.

— Конечно,  — усмехнулся Михаил,  — как вышла замуж, так больше и не работала: офицерская жена, белая кость. А теперь снова почтальонка — сумку на плечо и шагай хоть в дождь, хоть в мороз. А какую работу она с семилеткой  хотела? Николай в техникум поступил. Пусть и она поступает, получает профессию!

Зоя, видя, что муж начинает сердиться, стала хвалить рукоделие Таи: у них в доме подушки в наволочках, вышитых крестиком, всюду белые салфетки — ришелье.

— А борща мужу и детям сварить не может!  — ещё больше разошёлся Михаил. — Супом из концентрата кормит! Мы пришли с вином, с палкой колбасы, с конфетами. А она гостям на стол — яичницу!

Бабушке, конечно, не нравилось то, что старшая невестка не умеет, а может, не хочет готовить. Но сын не жаловался на свою семейную жизнь, про жену  плохо не говорил. Так что не стоило при Николае обсуждать Таю. Это она и сказала Мише и Зое. Ещё добавила, что не надо им без приглашения ездить к брату, чтобы в выходной Тая переделала домашние дела, отдохнула. А Колю надо звать к себе каждое воскресенье, пусть приезжает с детьми, бабушка их и обедом накормит, и с собой пирожков, или вареников, или ещё чего вкусного даст. Миша ещё немного повозмущался и успокоился. Зоя его уговорила: Тая ещё не привыкла к работе, двое детей, за водой сходи, в корыте перестирай — устаёт, поэтому и гостям не рада.

Разговор занозой сидел в бабушкиной памяти. Какой помощи невестка ждала от неё, не получающей ни копейки пенсии? А сваты — он инвалид без ноги, сторож в клубе, она уборщица в школе — они-то чем помогают? Хотелось рассказать всё брату, пожаловаться  младшему сыну — он умница, учитель, во всём разберётся. Но, подумав, бабушка решила промолчать —  не выносить сор из избы, чтобы в семье Николая всё было тихо и мирно.

Хотя бы раз в месяц бабушку приезжал проведать брат. Привозил немного денег и хорошие продукты: сыр, сливочное масло, ветчину, копчёную рыбу, чай. Обязательно большие кульки пряников и конфет: Зоя — сладкоежка, да и бабушка, привыкнув к городской жизни, полюбила вечерние чаепития. Фёдору шёл сорок шестой год, и бабушка с горечью замечала, что её любимый брат стареет. Кудри поредели и наполовину поседели, плечи  уже не  кажутся  широкими, потому что сутулится: к вечеру болит спина. Пока бабушка хлопотала по хозяйству, собирала обед, Фёдор с удовольствием лежал на лавке-«диване»: лёжа играл с Маринкой, лёжа рассказывал домашние новости.

Бабушка просила, чтобы накануне приезда брат звонил Мише на работу, потому что на керосинке и электроплитке не сготовишь быстро хорошее угощение. Без духовки она стала любимые всеми пирожки с картошкой жарить, как делали когда-то её мама и бабушка, когда летом не  топили  печку. Раскатывала слепленный пирожок скалкой до толщины полутора сантиметров, укладывала на сковородку три таких пирожка и жарила по пять минут с каждой стороны. В большой кастрюле, укутанное полотенцами, укрытое одеялом, брата ждало  любимое  с детства блюдо. Само собой разумеется, что немалое количество пирожков передавалось для Лёли, Лиды и Нины.

Начались осенние каникулы, и  племянницы приехали в гости. Рассказали, что Сёма тоже хочет к бабушке, соскучился по ней. Договорились, что завтра бабушка наварит вареников, а девочки привезут Сёмочку.

На следующее утро мальчик бросился  бабушке на шею и не отходил от неё ни на шаг: рассказывал про учёбу, про своих друзей, про родителей. Когда за окном стало темнеть, расстроился, что так быстро прошёл  день.

Гости были большой радостью для бабушки. Много светлых минут дарила маленькая Маринка: произносила свои первые слова, училась баюкать куклу, притопывала, когда по радио передавали музыку — танцевала. Письма младшего сына (он писал каждую неделю обязательно) — тоже радость, их читали и обсуждали за ужином, пересказывали Фёдору и Николаю. Но много было и трудностей, неудобств в маленьком странном жилье с низкими потолками и скребущимися по ночам мышами, от которых не спасали ни мышеловки, ни отравленное зерно, которое приносил с работы Николай. Миша прописал бабушку, собрал документы о её работе в колхозе, об инвалидности, часто говорил, что жило — это ненадолго, что он стоит на очереди на квартиру и очередь продвигается. Бабушка пыталась откладывать часть присылаемых Андреем денег, чтобы хоть на какую-то мебель было, если Бог даст получат желанную квартиру: не лавку же везти отсюда? Но скопить почти ничего не получалось: сын с невесткой быстро тратили свои зарплаты и бабушка отдавала им всё, что приносили Фёдор с Николаем и присылал Андрей.

Дом  на  улице  Перовской

Перезимовали в своём тесном, темноватом жиле (окна оклеили, двери Миша утеплил, батарейки грели хорошо). Весной стало веселее: за порогом зелень, слива зацвела, у соседей тоже всё зеленеет и цветёт. Летом младший сын в отпуск приехал, новостей привёз — радость, разговоры на лавочке до темна. За летом  настала осень: в низеньких комнатах мрачно, пока отопление не включат, холодно, сыро. 

И вот в один из хмурых, дождливых дней конца октября в обеденное время  нежданно-негаданно примчался сын — раскраснелся, глаза горят.  Подхватил Маринку и начал с ней кружиться.  Дитё малое  смеётся-заливается, а бабушка испугалась: «Уж не пьяный ли?» Михаил поставил дочку на пол, бросился  обнимать бабушку со словами: «Мамочка ты моя золотая! Нам комнату дают!» Бабушка от неожиданности так и села на свой «диван», начала креститься: «Слава тебе, Господи! Слава тебе, Всевышний!» Быстро разогрела обед, усадила сына за стол, тот торопливо ел и рассказывал: комната в самом центре на улице Перовской, Зое до работы пять минут хода, до дяди Феди — две остановки на трамвае, но до остановки ещё идти да трамвая ждать, а через дворы срезать, дорогу перейти — и ты уже у дяди, самому до ДОСААФа тоже близко. Собрав документы, Миша умчался получать ордер.

3-го ноября переехали. Комната — шестнадцать квадратных метров. В другой комнате, площадью чуть побольше, семья: муж с женой, ровесники Михаилу, и шестилетние близнецы — Таня и Женя. Кухня, ванная, туалет — общие. Коридор большой, широкий, так что уместились и два  шифоньера, и  вешалки прибили, и ещё место осталось.  Бабушку поразили высокие потолки и то, что они были по периметру и в центре украшены лепными узорами. В жилых комнатах паркет, который она видела второй раз в жизни (первый раз — в театре). Да и в коридоре, в кухне полы гладкие, как яичко, выкрашены коричневой краской, блестят. Стены побелены салатовым, светлые и приятные. Не зря сын твердил: обкомовский дом. Каким же чудом им досталась эта комната?

Чудо оказалось совсем простым, житейским. Лёля уже два года как работала не в машбюро, а секретаршей немалой горисполкомовской начальницы. Взрослые сын и дочь начальницы — студенты — зачастили в Москву, где их принимала как родных Лёлина сестра:  встречала на вокзале, кормила-поила, доставала билеты в театры, возила по магазинам. Само собой разумеется, что Лёля просила начальницу помочь родственнику с жильём, и само собой разумеется, что та помогла.

С мебелью было туго: две кровати, стол, четыре стула, старинный шкаф в коридоре, старинную тумбочку  покрыли клеёнкой и приспособили под кухонный стол. Диван  и два кресла купили в кредит: денег,  собранных бабушкой, хватило только на карниз, гардины и тюль.

Дом, где жила семья дяди Миши, Аня помнила лет с четырёх-пяти, и все называли его тогда «обкомовским».  Был  дом особенный, похожих нигде не встречалось. Построен  в форме буквы «П» или квадрата, в котором не хватает одной стороны. Несмотря на то, что все три части дома равны по длине, в первой из них один подъезд, тогда как в двух других по два. Говорили, что в первом подъезде квартира первого секретаря обкома партии — наверняка, так и было:  там  круглосуточно дежурил милиционер, выходил на улицу, торопливо курил и снова скрывался в подъезде. В палисаднике около третьего подъезда, где жил дядя Миша, необычный домик высотой метра два с четырёхскатной шиферной крышей. Из трёх окошек с решётками вместо стёкол доносилось непрерывное равномерное гудение. Маленькой Ане объясняли: это — бомбоубежище. Что, конечно, было правдой.

Кованые решётки небольших балкончиков (они только на третьем этаже), кованые перила в подъезде, очень ровные, гладкие ступеньки (которые и через пятьдесят лет выглядели как новые) — всё подтверждало, что дом — особенный.

Миновали ноябрьские праздники, отгуляли новоселье, молодые отправились на работу, а бабушка, опираясь на палочку и держа за ручку маленькую Маринку, в первый раз вышла со двора, решив поглядеть, куда на этот раз занесла её судьба.

Средняя часть «обкомовского» дома, под крышей которого выложено «1957», смотрела на центральную улицу, На первом этаже — магазин «Ткани».  Через дорогу трёхэтажный дом, но попроще, на первом этаже его «Гастроном».  По правую руку еще два дома, двухэтажных, дальше ухоженный сквер: кусты подстрижены, клумбы, скамейки. Листья опавшие везде убраны. Чисто, красиво. Одно слово: центр.

С соседями по фамилии Шебеко сразу подружились. Бабушке понравился и весельчак Василий — пожарник по профессии, и спокойная Галя, работавшая в сберкассе. Ребятишки Женя с Таней, конечно, непоседливые, но родителей слушают. Таня, когда приходила из детского сада, спешила поиграть с Маринкой, Женя больше рисовал.

Прошло всего несколько дней, а бабушка уже многое знала о соседях по квартире. Что раньше жили они в старом-престаром деревянном общежитии, разрушавшемся буквально на глазах, пять лет обещали снести, а всё не сносили. Что комнату в таком доме и не мечтали получить, а получили потому, что Василий отличился во время тушения пожара: вынес женщину, потерявшую сознание, а потом своего напарника, который провалился в погреб и сломал ногу. Что Галя городская, из родни у неё только старшая сестра — заведующая детским садом  и племянница-студентка, а  Василий из Озёрского района, там живут его родители и сестра с семьёй.

Соседняя двухкомнатная квартира перед самым новым годом тоже стала коммунальной: вместо четырёх человек — семьи партийного работника, получившей трёхкомнатную, — в неё вселилось семеро: две молодые пары с маленькими детишками.

На площадке была ещё квартира, говорили, что трёхкомнатная. Там жила семья: важный дядечка лет под сорок, жена намного его моложе и двое детей. В подъезде бабушка и Миша с Зоей со всеми здоровались, но в разговоры не вступали: дом-то «обкомовский», люди солидные, захотят ли они знаться с ними? Однако в январе Зоя, гуляя с Маринкой во дворе, разговорилась с хозяйкой трёхкомнатной Альбиной, которая тоже гуляла с ребёнком — мальчиком чуть постарше Маринки. Альбина жаловалась на жизнь: она скрипачка, закончила музыкальное училище в Москве, а работать не может, потому что некому помочь с детьми. Родители её — актёры в областном театре, думают только о своих ролях, об успехах, а что дочь вынуждена быть домохозяйкой, их мало волнует. Муж Альбины — второй человек в областном управлении культуры, для него нет ничего важнее работы и карьеры. Свёкор со свекровью — тоже немалые начальники, так что никто Альбину не понимает, никто ей не сочувствует.

Через некоторое время снова встретились с соседкой во дворе, говорили о косметике, и Зоя пообещала  Альбине модные духи, о которых та мечтала, но никак не могла купить, потому что их быстро разбирали.  Через пару недель  достала духи и рано утром, когда муж Альбины ушёл на работу, позвонила в дверь напротив. Зое было очень любопытно посмотреть, как живут большие начальники, и  наконец удалось.

Через полчаса вернулась и, собираясь на работу, взахлёб, с восторгом делилась с бабушкой впечатлениями. Площадь квартиры — восемьдесят квадратных метров. Комната, которую видела, просто огромная, по стенам стеллажи с книгами, два дивана, а в центре — настоящий рояль — чёрный, сверкающий. Кухня, где пили кофе, тоже большая, обставлена современно, у окна в кадке пальма. Дочка Альбины учится во втором классе и занимается музыкой, сама Альбина играет не только на скрипке, но и на рояле. Зоя пообещала соседке достать импортный крем для лица, так что скоро снова побывает у неё, тогда-то рассмотрит всё как следует и  расскажет.

Само собой разумеется, что весь вечер был посвящён обсуждению соседей. Зоя рассказывала и Мише, и Гале с Василием, которых уже считали близкими друзьями. Удивлялись, всплёскивали руками, качали головой: ну надо же! Ведь живут же люди! Эх, нам бы так!

Зоя изредка доставала для Альбины что-то из косметики, иногда встречались во дворе, когда гуляли с детьми, разговаривали, обсуждали моду,  домашние дела.  Бабушка рассказывала, что и Альбина, и её муж, и те, кто приходил в их дом, были приветливые, но в разговоры с соседями не вступали: несколько слов, улыбка — и спешат по своим делам. Бабушку это удивляло.  Анна же к двадцати пяти годам усвоила, что люди, живущие в шикарных квартирах, умеют вежливо, но твёрдо держать дистанцию, не допуская в свою душу и в свою жизнь обитателей коммуналок.

Не успели новосёлы как следует обустроиться, как к ним  зачастили гости с   простой житейской целью: искупаться в ванне. К Василию из деревни почти каждую субботу под вечер приезжали родители с племянником — сыном сестры. Мылись-плескались, потом мать стирала, ближе к полуночи развешивала бельё не верёвках, протянутых в несколько рядов через коридор и кухню. В квартире становилось душно, окна потели. Но это бы ещё ничего, если бы вместе с сумками деревенских гостинцев старики Шебеко обязательно не привозили выпивку. Василий, конечно, не мог не пригласить к столу друга Мишу. А Миша, как с горечью замечала бабушка, рюмке радовался, выставлял угощенье, а когда был при деньгах, бежал в магазин и приносил чекушку, а то и пол-литру.  Так что в кухне допоздна шёл пир горой.

Утром в воскресенье купаться приходили сваты. Искупавшись, Кузьма с Матрёной обедали. На холод распаренный и с мокрой головой ведь не пойдёшь, поэтому сидели до вечера, разговаривали, пили чай. Сват требовал почтения к себе — выпивки, но выпивка была не всегда. Сват обижался и высказывал свою обиду: не налили, не уважали. Девочки и Петя не купались, стеснялись, наверное, но приходили в воскресенье к обеду.

Борща в субботу варили пятилитровую кастрюлю, картошку тушили с мясом, жарили на сале. Всё наготовленное бабушкой и Зоей сметалось со стола. Деликатесы, которые приносил Фёдор, — ветчина, колбаса, сыр — не задерживались.  Выручали бабушкины пирожки: с капустой, с картошкой, они обходились недорого, и напекала она их целую гору. Если к чаю выставлялась литровая банка варенья, она опустошалась в несколько минут. Бабушка, перемывая посуду после ухода гостей, постоянно замечала на дне чашек нерастворившийся сахар. По сколько же ложек его клали? Да ещё варенье вприкуску! Такое и не проглотишь: горло слипнется.

Через месяц где-то, привыкнув, младшие сёстры Зои стали приходить и в будние дни: Полина  после занятий в техникуме (она училась на чертёжницу), Наташа с портфелем из школы. Всегда вместе. Полина, заметно вытянувшаяся, очень похожая на Зою — будущая красавица. Наташа,  маленькая в мать, в отца большеротая и с раскосыми глазками. Впрочем, милая и улыбчивая. Девочки вежливые, ласковые. Спрашивали, не надо ли купить чего в  магазине (Матрёна  наказывала им помогать тёте Вере: ей с палочкой да с маленькой Маринкой тяжело по магазинам ходить), бегали за хлебом,  за молоком. Играли с Маринкой, гуляли с ней на улице. Но прежде всего бабушка сажала их за стол. Спрашивать, будут ли они борщ, или пшённый кулеш, или гречневую кашу, не требовалось: девочки быстро опустошали тарелки, чего  в них ни положи. После прогулки  надо было накормить не только внучку, но и Полину с Наташей. Маленькая Маринка капризничала, а большие девочки, видя на столе что-нибудь сладкое, только что не мурчали от удовольствия. Чай они пили долго, пока не кончатся сладкие пышки, или печенье, или пряники. От булки с маслом, впрочем, тоже не отказывались. 

Бабушка постоянно думала о деньгах: как сэкономить, как дотянуть до перевода от Андрея. Миша со своей небольшой зарплаты платил кредит, Зоя получала меньше его. Николай каждый месяц привозил по двадцать рублей. Андрей присылал по пятьдесят. Брат приходил два раза в месяц, приносил дорогие продукты, давал бабушке когда десять, когда пятнадцать рублей. Всё как сквозь пальцы утекало. Бабушка варила и варила, Зою тоже ленивой нельзя было назвать: и бабушке помогала, и сама готовила что попроще: каши, картошку жарила. Но после выходных еды в доме не оставалось. По словам бабушки, пусто хоть шаром покати.

Фёдор, когда увидел, какое столпотворение творится в квартире племянника по субботам и воскресеньям, стал приходить в будние дни, когда бывали выходные после ночного дежурства. Чтобы неторопливо побеседовать, спокойно отдохнуть, отвлечься от рабочих проблем. Бабушка старалась не говорить с братом о не очень хороших денежных делах, но со слов Миши и Зои, часто бывающих у него в гостях, он уже всё хорошо себе представлял. И как-то в разговоре у него вырвалось: «Кормит Андрей чужой выводок». Бабушка вздрогнула: это было именно то, в чём она не решалась признаться самой себе:  немаленькие деньги, которые присылал младший сын, проедали Зоины родственники.

Брат ушёл, а бабушка готовила ужин и обдумывала его слова. Зарплата уборщицы — сорок рублей в месяц. Сваха по утрам моет полы в Доме культуры рудоуправления (район, где жили сваты, так и назывался  —  «Рудник»), с полудня часов до шести  дома, а потом спешит в райвоенкомат, где на полставки тоже моет полы. Весь её заработок — шестьдесят рублей. Сват после ранения не может столярничать, инвалидом не считается и никакой пенсии не получает —  подсобный рабочий на мебельной фабрике. Сколько он получает, бабушка не знает, но, конечно, не много. Трое младших ещё учатся, и их надо  как-то на эти деньги прокормить и во что-то одеть. Впрочем, одеты девочки были с ног до головы в Лидино и Нинино, на самой свахе перешитое Лёлино пальто, на свате — Федин пиджак. Выросли Петя, Полина и Наташа на руках у Зои, любят её, спешат в дом, где их приветят и накормят. Всё так. Бабушке, которая не получает ни копейки пенсии и которую содержат сыновья и брат, вроде бы, не стоило судить о семье сватов. Однако Андрей, работая уже пятый год учителем на две ставки, шлёт и шлёт немалые деньги, получается, что не матери, а чужим людям, а у самого, кроме как во что одеться, ничего нет. Летом собирается жениться, девушка очень хорошая, такую потерять никак нельзя — а с чем начинать семейную жизнь?

В феврале у бабушки  заболел большой палец на правой руке: сильно распух, перестал сгибаться. Николаю на работе сказали, что хорошо помогает растирание муравьиным спиртом, он купил и привёз пузырёк. Шебеко посоветовали сивушное масло. Добыли и его. Зое пожилая продавщица из «Светланы» рассказала, как лечили  суставы её родители: мешочек с крупной солью нагревали на печке и прикладывали к больному месту: соль долго держит тепло. Все советы бабушка исполняла, но лучше не становилось. Маринка очень её жалела, говорила, что ручка бо-бо, дула на распухший палец, прижималась к нему щёчкой: грела.

Бабушка корила себя за то, что часто возилась в холодной воде, когда можно было зажечь колонку и подождать несколько минут, пока из крана не пойдёт горячая. Вспоминала, что руки-то и раньше болели к вечеру, в те дни, когда пекла пирожки. С пирожками на время пришлось расстаться. Покупные печенье, пряники с вафлями на гостей уходили килограммами, а были недёшевы.

И однажды поздним вечером, растирая и согревая больной сустав, бабушка вспомнила про Лёлино блюдо — гренки. Вот что можно будет готовить без особого труда и кормить гостей. Размешай яйца с молоком и сахаром, обваляй в смеси куски чёрствой булки — и жарь на здоровье.

Сказано — сделано. Когда на следующий день пришли Полина с Наташей, бабушка, накормив их  пшённой кашей, послала в магазин за белым хлебом и молоком. Пока девочки гуляли с Маринкой, нажарила гренок, сначала на пробу из половины буханки. Большие девочки подъели все гренки за пару минут, маленькая мусолила-мусолила одну, и одолела-таки. В воскресенье утром бабушка порезала на ломтики три чёрствых батона, разбила в миску десяток яиц, добавила две  кружки молока, всыпала сахару и поставила Зою к плите — жарить гренки. Сваты не замедлили явиться, мылись, купались. К обеду подоспели младшие: Полина, Наташа, Петя. После борща принялись за гренки, ели да нахваливали. Те, что остались от обеда, доели вечером, перед уходом.

Новое блюдо прижилось. Но очень скоро бабушка стала замечать, что купленное  сливочное масло стало слишком уж быстро кончаться, и ясно почему: на сковородке гренки впитывают масло, как губки. Маргарин бабушка не переносила, ни  вкус его, ни запах. Но гренки стала жарить на маргарине, чего, кстати, никто и не заметил.

А материально было туговато. В выходные Миша ездил на рынок, Зоя ходила по магазинам — запасались продуктами, вроде бы, основательно. Проходило два-три дня, и обнаруживалась какая-нибудь недостача. «Ой! Мам! Глянь!  — звала Зоя.  — Масла постного на донышке осталось!» Или сахар кончился, или ещё что-то. «Ой! Мам! Глянь!» означало, что бабушке надо дать денег, чтобы невестка сходила в магазин.

В первых числах марта пришёл Фёдор, но денег, как обычно бывало, бабушке не дал. Принёс подарок — байковый халат, очень красивый: светло-зелёный с синими васильками, воротник шалькой атласный в цвет васильков и карманы атласом отделаны. «Дорогой, наверно?»  — засмущалась бабушка. «Не дороже тебя», — ответил брат.   Он был какой-то смурной, походил по комнате, подошёл к окну. На подоконнике стояло зеркало и пузырёчки-баночки: Зоины духи, пудра, ещё что-то.  Фёдор  брал в руки то баночку, то коробочку, вертел, рассматривал. Потом спросил у бабушки, знает ли она, сколько это всё стоит. Бабушка пожала плечами.

— Вера, сестричка моя единственная, — тяжело вздохнув, начал Фёдор, — ведь это бочка бездонная — Зоина семейка. Тебе ж тут ничего не достаётся: метут подчистую.

Бабушка молчала: ей не хотелось ворошить эту тему. Но брат продолжал:

— Пообносилась ты, а они и не замечают. Что тебе из одежды нужно?  Скажи, Лёля поищет, она и размер, и рост — всё знает.

Бабушка вздохнула: ночная рубашка у неё одна хорошая, а вот другая штопанная-перештопанная, после каждой стирки новая дырка появляется.

В следующий свой приход Фёдор принёс рубашку, да не  ситцевую, подешевле, как наказала бабушка, а дорогую, с вышивкой и кружевом.

Под влиянием ли слов брата, или время тому пришло, но бабушка стала замечать неприятные черты в сватах. Очень ей не нравилось, что они всегда называют своих детей «Петька, Зойка, Наташка», зятя —  «Мишка». У неё сыновья были «Коля, Миша, Андрей», и ни у кого из родни нет привычки звать детей «Кольками или Петьками».

Запомнился  и случай  на масленице. С самого утра бабушка завела в большой кастрюле жидкое дрожжевое тесто для блинов, жарили по очереди с невесткой: бабушка не очень хорошо себя чувствовала, ей тяжело дышалось  у разогретой плиты. Семья сватов была в сборе, после борща дружно налегли на блины. Сват всегда ел много, но в тот день своим аппетитом удивил даже сватью.

— Впрок ты, что ль, наедаешься?  — со смехом заявила простодушная Матрёна.  — Вроде, поджарый: брюхо к спине приросло. И куда в тебя столько влазит?

— Блин не клин, брюхо не расколет,  —  ответил Кузьма и подмигнул Зое: Неси, дочка,  ещё горячих.

«Принявший на грудь», раскрасневшийся, чавкающий сват с блестящим масленым подбородком был в этот момент противен бабушке.

К апрелю бабушкин палец перестал болеть и понемногу начал сгибаться, но пирожки она стала печь реже, и исключительно по понедельникам, когда гостей не ожидалось. Запах свежей выпечки витал уже в подъезде, и конечно, нельзя было не угостить соседей по квартире, что бабушка и делала с удовольствием: Шебеко ей нравились, да и деревенскими гостинцами они  всегда щедро делились.  Испечённого в понедельник хватало и на вторник. «Норма» бабушки была — сорок пирожков. Небольшие, аккуратные, они раскладывались по двадцать штук на противень и румяными, ароматными доставались из духовки через полчаса.

По воскресеньям маленькая Маринка почти не спала днём: много людей, шум, разговоры — а по вечерам капризничала, плакала. Когда потеплело, бабушка стала после обеда выходить на улицу, расположившись в беседке или в тихом уголке на лавочке, убаюкивала внучку, и та спала у неё на руках. Бабушка в это время и сама отдыхала: от кастрюлек и грязной посуды, от громких разговоров, от суеты — от гостей.

В июне в квартире стало потише: Василий пошёл в отпуск и  уехал с детьми в деревню. Райцентр Озёрск в тридцати километрах от областного города, а село Боровое, откуда родом сосед, ещё ближе. Галя решила взять отпуск в сентябре, чтобы первое время водить в школу своих первоклассников, работала, а по выходным ездила в Боровое. К Гале  часто заходила её старшая сестра Тамара, когда с дочерью, когда одна. Бабушке и Тамара, и её дочь Света очень нравились: спокойные, интеллигентные, одеты хорошо, но скромно. Тамара — заведующая детским садом — покорила бабушкино сердце тем, что ласково разговаривала, играла с Маринкой. Внучка, дичившаяся незнакомых людей, сразу потянулась к доброй тёте. Света заканчивала пединститут, сдавала экзамены и приходила нечасто, а Тамара — почти каждый вечер, приносила пирожные, печенье, мармелад. К чаю всегда приглашали бабушку, она с радостью угощала приятных ей людей и своей выпечкой, и другими вкусными вещами.  Галиной сестре не задавала вопросов о прошлом, о личном:  знала, что это  больные вопросы. Муж Тамары и отец Светы — фельдшер — вернулся с войны живым-здоровым с наградами и новой беременной женой. Уехал в Ленинград, к родным новой жены, закончил медицинскую академию, стал кандидатом наук, известным врачом. Дочери хорошо помогал деньгами, но родным человеком не стал. Света,  побывав в Ленинграде, познакомившись с младшими братьями, приехала расстроенная: в семье отца ей были не рады.

Раз в неделю Василий привозил из деревни на денёк «свою гвардию»: Таню с Женей и племянника Славика. Вечером Галя отмывала-обстирывавла детей, а утром Василий вёл «гвардию» в кино или в парк. Если Маринке не надо было в это время спать, её брали с собой. «Вы, тёть Вер, отдохните пока», —  говорил Василий. Бабушка наряжала «куклёнка» и отправляла гулять, зная, что Таня будет опекать малышку. Здоровенный усатый Василий в окружении детишек  выглядел забавно, и бабушка улыбалась, глядя из окна им вслед.

В начале июля приехал Андрей, остановился у дяди, и, когда  Лёля пошла в отпуск и уехала с дочками к своим москвичам,  начали ремонт в большой комнате. Основная работа легла, конечно, на   плечи Андрея: дядя и братья присоединялись только по выходным. Андрей рассказал, что  подкопил денег: молодая учительница немецкого зимой вышла замуж и уехала, пришлось ему и директору школы её ставку поделить на двоих и вести уроки немецкого. Денег бабушке дал не много и сказал, что завтра они поедут в ГУМ за плащами, и ему, и ей. Бабушка стала протестовать: у неё две тёплые кофты, которые он привёз с Дальнего Востока, одна из кофт совсем новая. Сын отвечал, что шерстяные кофты продуваются ветром, можно посидеть на лавочке и застудить поясницу — осенью нужен плащ. Бабушка поняла, что Фёдор успел порассказать ему и про сватов, и про материальные затруднения в Мишиной семье, да и Лёля, похоже, своё слово сказала.  

Назавтра отправились на трамвае в ГУМ. Бабушка, ещё никогда не бывавшая в таком большом двухэтажном магазине, боялась, что Маринка куда-нибудь побежит и потеряется, но внучка только головой вертела по сторонам, крепко держась за  её руку.

Выбрали синий шерстяной плащ бабушке и коричневый Андрею, Маринка получила в подарок обещанную куклу, которая могла закрывать и открывать глаза. Примерки, волнение, многолюдье и суета так утомили бабушку, что домой, к большой радости внучки, ехали на такси.

Андрей проведал старшего брата, извинился, что из деревни не смог привезти  подарков, и вручил Тае сто рублей, чтобы купить что нужно в дом или из одежды. Когда рассказал об этом бабушке, та всплеснула руками: «Батюшки, целых сто рублей!» Потом  стала спрашивать, как Тая приняла подарок: обрадовалась, удивилась? Сын задумался на миг и ответил, что не удивилась и не обрадовалась особо, поблагодарила и всё.

После того, как Андрей дал денег на плащи Мише и Зое, бабушка решилась задать ему вопрос,  давно её мучивший: сколько ж можно одаривать всех   дорогими подарками? Ответ был такой: братья меня поддерживали, когда я учился, теперь я поддерживаю их — долги надо отдавать. Бабушке очень хотелось рассказать, про Таю, как она говорит, что родственники Николая мало помогают их семье в тяжёлое время, но она сдержалась: не надо будить лиха, пока оно тихо.

Большую комнату в Фёдоровой квартире за неделю отремонтировали. Зоя к тому времени пошла в отпуск, а бабушка, по настоянию брата, перебралась к нему: пусть молодые поживут одни. Ремонт бабушке  понравился. Вместо розовой побелки стены оклеены кремовыми в мелких  розочках обоями — нежными и приятными.  Полы были тёмно-красные, а стали светло-коричневые — тоже очень хорошо. Бабушка вышла на балкон, оглядела знакомую улицу, посидела на знакомом диване, заглянула в кухню — всё ей было мило, всё радовало душу.

Фёдор с утра уходил на работу. Андрей ездил в Лосевку (конечно, с подарками), привозил новости, приветы и деревенские гостинцы: яички, молодую картошку, первые огурчики.  Бабушка готовила, понемногу кое-что прибирала, но больше отдыхала: сидела на лавочке под яблоней, беседовала с соседями, дома читала журналы, могла и вздремнуть после обеда. По вечерам Андрей спешил на свидание с невестой, а бабушка и Фёдор, поужинав, шли гулять в сквер. Разговаривали обо всём. Бабушка переживала: как там у Миши с деньгами? Потратят, небось, быстро и Зоины отпускные, и его получку. «Пусть привыкают тратить столько, сколько зарабатывают!»  — сурово отвечал на это брат. Бабушка только вздыхала. Соскучится по своей любимой внучке не успевала: раза два в неделю  Миша с Зоей приводили к ней Маринку, а сами бежали в кино или в парк, где на летней эстраде играл оркестр и можно было натанцеваться до упаду.

Июльские дни проходили в тишине, покое. Бабушка отдыхала и чувствовала, что этот отдых был ей очень нужен.

Папа  и  мама

Папе, отработавшему три года по распределению и вернувшемуся в родные места, в облоно предложили работу в далёком селе с красивым названием Чистые Ключи: в областном городе  и в райцентрах не было вакансий учителей физкультуры. Село почти в двухстах километрах от областного центра, но большое и школа новая, в неё из четырёх окрестных сёл старшеклассников на автобусах возят, так что ждут его там полторы ставки, а значит, хорошая зарплата. И в  августе папа поехал в Чистые Ключи.

Работа уже привычная, которую знал и любил. Комнату снял у приветливых старичков Конюховых, дяди Вани и тёти Глаши. С утра пораньше в школу, иногда успевал прибежать домой пообедать: тётя Глаша накормит борщом, новости деревенские порасскажет, и опять до вечера в школу. Объявил о наборе в секцию волейбола — от ребятишек отбоя нет. К годовщине Октября торжественное собрание и концерт готовить. А там и до нового года недолго. Работа  шла полным ходом — не заскучаешь. В отличие от личной  жизни…

В один из первых, совсем ещё летних дней сентября, занимаясь с ребятишками на улице, папа увидел проходившую по улице девушку — тоненькую, как тростиночка, с роскошной русой косой, переброшенной через плечо. Через день-другой встретил ту же девушку в сельмаге, успел рассмотреть и большие серые глаза, и тёмные брови стрелками, и  стройные загорелые ножки в парусиновых белых туфлях.  Подумал, что девушке не больше двадцати лет, но смотрела она серьёзно, даже строго — к такой на улице знакомиться не подойдёшь, да он и не имел привычки заводить подобные легкомысленные знакомства. Не проходило дня, чтобы  не вспомнилась девушка с русой косой. Папа заходил по делам в правление колхоза, стал бывать в библиотеке и всё время ждал встречи с запавшей в душу девушкой. Прошёл сентябрь, начался октябрь, но ожидаемой встречи не случалось. Расспросить у кого-нибудь о девушке папа не решался: он ещё близко ни с кем не сошёлся, да и учитель — человек в селе заметный, могли слухи пойти: не успел  приехать, а уже девчатами интересуется.

Чистые Ключи располагались по двум сторонам оврага, через который недавно построили крепкий деревянный мост. Школа, клуб, правление,  сельмаг из белого кирпича и примерно две трети домов — большая часть, которую жители называли «Ключами». Та часть села, которая была за оврагом, называлась   почему-то «деревней», хотя это были всё те же Чистые Ключи. В погожее октябрьское воскресенье папа отправился за овраг: в глубине души таилась надежда, что девушка с русой косой живёт там, поэтому-то он её  и не встречает. Оказалось, что в «деревне» тоже есть продуктовый магазин — большой почерневший от старости  деревянный дом, до революции бывший трактиром. Каждое воскресенье с утра пораньше он стал ходить  в этот магазин, прогуливался по улице, останавливался поговорить с учениками, с родителями. В «деревне»  более пятидесяти домов и сотни три жителей, но девушка, с которой так хотел встретиться, там  не жила.

Оставалась ещё надежда: увидеть её на новогоднем маскараде, который готовили в школе и для детей, и для всех сельчан. Клуб в Чистых Ключах был, но совсем маленькое помещение в одном доме с библиотекой, поэтому все праздничные мероприятия проводились в школьном спортзале. Но и  весёлый маскарад не подарил долгожданной встречи.

В феврале, когда дядя Ваня уехал в Волгоград в гости к старшей дочери, а   тётя Глаша из-за трескучих морозов по вечерам не выходила из дома, папа решился и осторожно заговорил с ней о девушке с русой косой, которую всё ещё не мог забыть. Тётя Глаша, задумавшись на один лишь миг, спросила:

— Одета-то краля по-городскому?

Папа вспомнил светлое платье с пышной юбкой, которая, кажется, называлась «солнце-клёш». В платьях похожего фасона он видел женщин в Москве, и Лёля носила такие. Деревенские девушки одевались по-другому.  Ответил, что да, по-городскому.

— Так приезжая она тогда, — ответила тётя Глаша и, как показалось папе, потеряла интерес к теме. Но как же он ошибся.

Весной, перед самыми майскими праздниками, тётя Глаша вдруг напомнила про разговор о девушке с русой косой. Сказала, что это Надя Карасёва, племянница Лаптевых,  приезжала в отпуск. А живёт и работает она в «области», закончила техникум по молочному производству и работает на молочном заводе, живёт в общежитии.

Видя папин интерес, старушка  рассказала историю Надиной семьи. Отец погиб ещё в финскую, осталась мать молодой вдовой с двумя малышами (у Нади брат на два года старше, Гриша). Мать умерла в начале 45-го. Тут тётя Глаша замялась, помолчав, строго посмотрела на папу:

— Ты, если что говорить станут про мать Надину, не слушай. Умерла. Царствие ей Небесное —  не нам судить.

Надю и её брата  воспитала старшая сестра отца Анфиса. Своих трое, два сына и дочь младшая Наде ровесница, да племянников двое.  В феврале 45-го написала  Ивану своему на фронт, что племянников в детдом не отдаст, что бы ни случилось. А он ей ответил: «Я другого от тебя и не ждал». Вернулся, слава Богу, Иван с руками и с ногами, стал в колхозе работать. Всех пятерых   подняли. Сыновья далеко разъехались: один в Воркуте, другой где-то под Ленинградом, служил там, женился и остался. Надя в «области», а Гриша и дочь родная Ольга —  уже замужем, двое ребятишек — в Зареченске.

На этом Тётя Глаша закончила было свой рассказ, ушла за чем-то в сени, потом вернулась и шепнула с лукавой улыбкой:

— Краля-то приедет скоро: отпуск в июне.

А в один из первых июньских дней, вернувшись с работы, папа увидел такую картину: на веранде тётя Глаша и дядя Ваня распивают чаи с Надей. Тут и вспомнился ему разговор, затеянный тётей Глашей месяц с лишним назад, и её шепоток, и лукавая улыбка — всё вспомнилось.

Познакомились, попили чайку с тёплыми  пышками, и папа пошёл провожать Надю. Провожал долго — до темна, договорились завтра вечером увидеться в клубе, где будут показывать весёлый фильм «Старик Хоттабыч».

Через неделю где-то Надя от имени тёти и дяди пригласила папу в гости на пироги. Встретили его там как родного, и он стал догадываться, что тётя Глаша зря времени не теряла,  бывала у Лаптевых (они, кажется, ей кумовьями доводились) и рассказывала о нём. Он был не то что не в обиде, а очень ей благодарен, но всё решил шутя пожурить свою хозяйку. Но, к его удивлению, весёлая тётя Глаша шутливого тона не поддержала, а заговорила серьёзно.

Надя — девушка образованная, работящая, строгая. С её красотой могла бы до своих двадцати трёх лет уже десять раз замуж выйти. Но абы кто ей не нужен, а нужен серьёзный, образованный, работящий — такой, как папа. К парням деревенским она относится свысока: и гордая, и дядька Иван вечно поучает: ты девка золотая, знай себе цену, не выходи за первого встречного, как наша Ольга. Его родная дочь замуж выскочила в девятнадцать, двоих мальчишек родила, а теперь мается: муж и не пьяница, вроде, а к труду душа у него  не лежит, часто меняет работу: и то ему не так, и это не этак, ссорится с начальством. Ольга с семьёй шестой год по частным квартирам мыкается. Свою квартиру получить, так надо на одном месте работать, на хорошем счету быть

Тётя Глаша, разговорившись, призналась, что бывала у кумы и вчера, и позавчера, что папа кумовьям очень нравится. Смотрят они на него и на   Надежду и видят, что они — пара. Папа и сам понимал, что встретил свою вторую половину.

Надежде, как ему казалось, он начинал нравиться. Во всяком случае, уезжая из Чистых Ключей, она написала свой городской адрес и рабочий телефон. С июля у него  отпуск, он поедет к своим и почти два месяца сможет встречаться с Надей.

В июле-августе папа имел возможность часто видеть свою любимую: ходили в кино, в театр, цирк приезжал московский, там тоже побывали, пару раз заходил к ней в гости в общежитие, познакомился с подругами. Надя домой к деду Фёдору, у которого остановился папа, идти стеснялась.  Расставались со слезами: уже были сказаны слова любви, уже было решено пожениться, как только появится возможность, оставалось ждать, а ещё лучше искать такой возможности.

И полетели письма. Из Чистых Ключей восторженные, иногда даже со стихами (мама сберегла их, хранила в особой шкатулке для семейных реликвий). Мама вспоминала, что её письма были попроще, поспокойнее, но писала она часто, два раза в неделю — это обязательно.

Папа вырывался в область на пару  дней во время зимних, потом весенних каникул. Заходил в облоно насчёт работы, но вакансий не было. Фёдор, Лёля, Миша — все говорили, что вопрос с переводом в город нужно решать через знакомых. А где же таких знакомых взять?

Летом папа приехал в отпуск, и как-то  решил зайти в родной пединститут, увидеться со своими  преподавателями, спросить совета насчёт работы. И тут ему сразу улыбнулась удача: декан факультета сказал, что его старший брат, тоже физкультурник, уходит на пенсию и папу возьмут преподавателем физкультуры в строительный техникум. Решение проблемы показалось таким простым, что и не верилось. Но через пару дней он уже спешил в Чистые Ключи рассчитываться, а через неделю вышел на работу в техникум.

Папа с мамой тихо расписались в один из последних дней августа. Гормолзавод выделил маленькую комнатку в семейном общежитии. А в июне следующего, 64-го года, родилась Аня.

Аня  маленькая

Начало своей жизни Анна, конечно, не могла помнить. Но хорошо   всё представляла по рассказам родителей, бабушки, других родственников. Первые два месяца  прошли в комнатке-восьмиметровке семейного общежития Гормолзавода. С милым, как известно, рай и в шалаше. А вот с малым в восьмиметровке  трудновато.  Единственной надеждой не получение квартиры была мама Надя: она уже шестой год стояла на очереди и очередь эта заметно продвигалась: каждый год Гормолзаводу выделялось по десять-двенадцать квартир. Папа тоже встал на очередь в гороно, но учительская очередь почти не двигалась: квартиры в первую очередь давали работающим на производстве. Ещё до рождения Ани было решено, что мама, когда закончатся послеродовой больничный и очередной отпуск, в октябре, выйдет на работу, а бабушка поселится с молодыми и станет нянчить внука или внучку. Искали съёмную квартиру, но чтобы совсем рядом с заводом: в перерывы маме надо будет прибегать домой кормить малыша. В конце июля через знакомых наконец нашли подходящую: через дорогу от завода, окна глядят прямо на проходную.

Ане так много и подробно рассказывали про эту квартиру, что она хорошо её себе  представляла.

Дом был очень старый, может, даже дореволюционный, деревянный двухэтажный, снаружи обшитый дощечками, наподобие паркета. Когда-то его красили, но так  давно, что краска облезла и стал он тёмно-серым. Полы в подъезде все в щелях, ступеньки лестницы стёрты так, что на каждой посередине ямка; чужие люди, не знавшие этого, постоянно спотыкались и громко ругались. Один подъезд, восемь квартир, Анина семья поселилась в первой. Коридорчик метр на два, совмещённый санузел, кухонька и две жилые комнаты. Одна проходная, такая крошечная, что в ней стояли только диван и стол со стульями. Другая побольше, там разместилась и большая кровать, и маленькая деревянная, перешедшая по наследству от Маринки, и шкаф, и три положенных друг на друга чемодана, покрытые скатертью и служащие столиком.  В коридоре стенные шкафы, в которые хозяйка убрала свои вещи. Небольшого шифоньера и чемоданов не хватало для вещей Аниной семьи, поэтому зимнюю одежду на лето, а летнюю на зиму относили в общежитие. Когда приезжал мамин брат с женой и сынишкой, мама и папа на ночь уходили в восьмиметровку,  уступая гостям свою комнату.

В августе Маринку определили в детский садик «Медвежонок» (тоже на улице Перовской, дядин Мишин дом № 31, а садик — № 27), а бабушка переехала к младшему сыну. Она постепенно привыкала к новому жилью, хотя особо нового  не было: та же газовая плита, та же колонка, та же ванна. Только всё это не надо делить с соседям: купайся, стирай, пользуйся духовкой, когда захочешь. Маленькая съёмная квартирка показалась умиротворяюще тихой и спокойной, несмотря на то, что Аня часто плакала по ночам: животик, наверное, болел. По выходным никакого столпотворения, приезжают в гости старший и средний сын, когда одни, когда с детьми. Обедают, пьют чай, разговаривают — хорошо, по-доброму, своей семьёй.

В сентябре Андрей отправился  со студентами на картошку. Собирался в колхозе, где будут жить и работать, выписать мешков восемь, благо у дома есть  сарай и хозяйка разрешила пользоваться и сараем, и погребом. Аня, как ей сравнялось два месяца, стала спокойнее, спала по ночам, и бабушка с невесткой   хорошо высыпались, много гуляли с малышкой на улице, занимались домашними делами, консервировали помидоры, варили на зиму повидло: яблок был большой урожай, их продавали вёдрами прямо  у продуктового магазина и недорого. 

С октября невестка вышла на работу, сын к тому времени уже приехал из колхоза. У Нади работа в две смены и скользящий график. У Андрея только один выходной — воскресенье, с понедельника по субботу уроки и в первую, и во вторую смену; среда — лёгкий день: уже у обеду бывал дома, зато в четверг после двух смен педсоветы и политзанятия, так  что возвращался хорошо если к половине десятого. Теперь прогулки у маленькой Ани случались не каждый день: бабушка не могла сойти по ступенькам с внучкой на руках. С коляской на улице  легко: опирайся на неё и кати потихоньку. Но тяжёлую коляску бабушка  не могла спустить по ступенькам.

Гормолзавод располагался на окраине города (не так далеко от низенького длинного дома,  где прошли полтора года жизни бабушки и семьи Михаила), и добираться до него из Мирного долго: сначала из посёлка до вокзала, потом от вокзала до завода  почти час. Но Николай два раза в месяц приезжал обязательно. По-прежнему привозил бабушке деньги, когда двадцать рублей, а когда и тридцать: он уже заканчивал техникум и работал экономистом, зарплата  больше да и премии бывали. Тая не приехала ни разу. Зоя встречала Надю из роддома, менялась сменами с другой продавщицей, чтобы успеть к выписке, потом показать молодым родителям, как купать маленькую Аню, как пеленать. В  июле, когда пошла в отпуск, бывала часто, помогала Наде. Старшая невестка не была вообще, что очень обижало бабушку, хотя она никому об этом не говорила.

Ещё бабушка переживала насчёт денег в Мишиной семье: хватает ли? Хотя как их может хватать? Сын приезжал каждую неделю, обязательно с гостинцами — он с пустыми руками никогда в жизни ни к кому не ходил, — рассказывал про работу, про дочку, нянчил племянницу, выглядел весёлым, но бабушке казалось, что в жизни у него не всё было весело.

И вот в один из приездов — в конце октября, как запомнилось бабушке, — Миша стал рассказывать, что он поругался с тестем. Как всегда, с утра в воскресенье пришли купаться Кузьма с Матрёной, к обеду подоспели трое их младших: Петя, Полина и Наташа. За обедом тесть стал упрекать: не рады мне, сто грамм не поднесли — плохо встретили. Миша попробовал отшутиться: сам бы от ста грамм не отказался, да не на что купить.

— Мало зарабатываешь,  — начал поучать тесть. — Ищи другую работу, где много платят, ты должен семью свою содержать.

Миша никогда за словом в карман не лез, поэтому, не задумываясь, ответил, что, пока он будет искать новую работу, тесть пусть поищет новый дом, где его будут кормить вместе с его ордой.

— Я тебе отец, ты не должен мне перечить!  — возмутился Кузьма.

— Мой отец в 42-м погиб.

— Я тебе второй отец! — не сдавался тесть.

— Второй отец у меня — дядя Фёдор. Я в доме у него жил, он мне деньгами помогал, на работу устраивал, когда я тебя ещё знать не знал. 

Тут бабушка не сдержалась, перебила Михаила:

— Грех куском хлеба попрекать. Кузьма на фронте искалеченный, немолодой уже. Грех!

— А за столом у меня сидеть и меня хаять хорошо?  — возмутился тот.  — Я каждую неделю с рынка два килограмма сала приношу, солю, как у нас в Лосевке, с чесночком. Зоя накормит-напоит сестёр и половину сала отрезает, с собой  даёт. Я хоть слово когда сказал? Они дети ещё, дома у них — картошка с квасом да похлёбка пустая. Я сам не съем, им отдам: никогда не забуду, как в войну голодный заснуть не мог по ночам.  А этот… сидит в дядиных брюках, в дядином пиджаке за моим столом, жрёт, чавкает, рыгает… Тьфу!  

— Что ж теперь?  Не будут они больше к вам ходить — Зоя обидится. Нехорошо как.

— Не будут ходить? — сын широко раскрыл глаза от удивления. — Мамочка ты моя золотая, как же они не будут к нам ходить? Это в позапрошлое воскресенье я с тестем ругался. А в прошлое, ещё и десяти не было, все явились в полном составе. Хлеба две буханки с борщом съели, так я ещё в булочную  бегал.

Бабушка облегчённо вздохнула. Споров, выяснения отношений, обид она не переносила. Считала, что лучше смолчать, стерпеть, чем  ссориться. Вспоминались поучения её деда, он был грамотей (нечасто тогда крестьянин встречался грамотный), верующий, читал религиозные книги. От людей, которые тебя обижают, надо отдаляться — учил дед. Будешь ругаться, огрызаться — тебе грех, если молчать — злого человека  введёшь во грех: он станет думать, что ты слабый, не можешь ответить — и ещё больше нападать: есть такие люди, для которых обидеть другого — радость, они без этого жить не могут.

Бабушка знала,  какие зарплаты у Андрея и Нади, — больше, чем получали Миша и Зоя. Наде к октябрьской дали  премию — тридцать рублей. Хорошие деньги, на них она купила кожаные туфли, на каблучке, с пряжками, ловко сидящие на ноге. Андрей ещё в прошлом году завёл сберкнижку, пока Аня не родилась, клали туда по пятьдесят  рублей с получки, теперь не каждый месяц, но всё же что-то относили в сберкассу. Года через два надеялись получить квартиру, на мебель нужны будут деньги, и немалые. Как же там выкручиваются Миша с Зоей? Наверное, в долг берут до получки. Эта мысль не давала бабушке покоя.

Перед седьмым ноября приезжал Миша погулять вечером с Аней: Надя во вторую смену, Андрей повёз своих студентов на соревнования, тоже поздно вернётся. Без гостинцев Миша никогда не приходил, вот и на этот раз принёс трёхлитровую банку томатного сока. Очень хороший  гостинец. Пока сын гулял с маленькой, бабушка с удовольствием пила сок и думала, как дать Мише хоть немного денег. И надумала. Достала десять рублей и сказала, что не может купить Маринке гостинцев к празднику, так что это внучке на конфеты.

— Да сколько ж конфет ей надо? — возмутился сын, удивлённо глядя на красненькую бумажку.

— Не одних конфет. Купи, чего захочется. От меня, от Андрея с Надей, —  с этими словами она вручила купюру.

Перед новым годом тоже дала Мише десятку на гостинцы внучке. Он отнекивался, но бабушка понимала, что с деньгами у них плохо, на праздничное застолье, на гостей потратят последнее, а после праздников, скорее всего, будут у соседа Василия занимать.

В мае Аня начала понемногу ходить, сначала за ручку, а потом и одна. Коляску (ту самую, которую когда-то Андрей купил Маринке и в которой катался Зоин племянник — сын её старшего брата Егора) снова переправили к Егору: в его семье ожидалось прибавление.

Двадцать первого мая исполнялось пять лет Маринке, и Андрей с Надей отправились в гости к Михаилу. Решили вместо дорогого подарка дать брату немного денег: пусть купят, что им нужнее. Для Маринки приготовили   плюшевую собачку, в гастрономе накупили гостинцев: полкило сыра, кольцо одесской колбасы, килограмм  сала венгерского, несколько банок рыбных консервов, печенье,  конфеты «Белочка». А когда увидели, сколько гостей пришло, поняли, что надо было брать продуктов ещё больше. Собралась почти вся Зоина родня: мать с отцом; старшие братья, один холостой, другой с  женой и трёхлетним сынишкой; трое младших, конечно, и какая-то толстая пожилая тётка — оказалось, Зоина крёстная. Шебеко были в деревне, поэтому брали у них и стулья, и посуду: жили с соседями дружно и дверей своих комнат никогда не запирали.

Когда Зоя вышла на кухню, Андрей с Надей прошли за ней, чтобы незаметно от других дать деньги. Увидев двадцатипятирублёвую купюру, Зоя растерялась, стала отказываться: она никак не ожидала такой крупной суммы на подарок Маринке. Но Надя убедила взять: Зоя ведь работает в торговле, сможет достать хорошие вещи для дочки, которые потом перейдут к  Ане. Зоя заулыбалась, но в глазах её  и Андрей, и Надя заметили слёзы.  Значит, с деньгами в семье  совсем туго.

На несколько минут забежал дядя Федя с игрушкой для именинницы и тортом. Выпил глоток водки, с удовольствием закусил горячей картошечкой и побежал: он должен дежурить ночью, его ждёт машина. Когда Зоя вышла в коридор  проводить дядю, Андрей уголком глаза заметил, как она открыла кошелёк: значит, и дядя денег дал.

Бабушка, с нетерпением ждавшая возвращения молодых, стала расспрашивать, кто приходил в гости, как всё прошло. Один её вопрос застал их врасплох. Бабушка спросила, сколько выпивки было на столе, и Андрей с Надей замялись: выпивали  гости много, в основном водку, вина была одна бутылка и пили вино только Андрей и Зоя. Надя, кормившая грудью, Егорова беременная жена, Петя и Полина с Наташей пили лимонад.

В июле Андрей пошёл в отпуск, подремонтировал шаткие перила в подъезде, чтобы бабушка не боялась на них опираться, утеплил входную дверь. Пока он гулял с маленькой, бабушка варила варенье, а когда пошли дешёвые огурцы, стала закрывать их в банки. Надя  знала толк в соленьях, по выходным занималась заготовками на зиму, что очень нравилось бабушке.

Гуляя с сыном и внучкой, бабушка знакомилась с очередным новым местом, куда её занесла  судьба. Дом их стоял у дороги в ряду других двухэтажных домов, поновее, на первых этажах которых располагались магазины, подальше —  почта, за ней парикмахерская. Через дорогу жилых домов уже не было. Прямо напротив – Гормолзавод, дальше вправо какие-то склады, за которыми, как рассказал сын, большая автобаза. По левую сторону от Гормолзавода тоже склад, ещё дальше — кондитерская фабрика «Луч», за ней  опять склады и гаражи. Остановки так и назывались: «Кондитерская фабрика», «Гормолзавод», «Автобаза». За автобазой — кольцо, где трамваи разворачивались. Самая окраина города.

Крошечная квартирка, на три с лишним года приютившая семью, подарила настоящих друзей.  Полина Ивановна, хозяйка, стала близким, почти родным человеком, и  Аня помнила её с того времени, как помнила себя. Сначала приходила Полина Ивановна раз в месяц, ей отдавали деньги, она брала из стенных шкафов и сарая нужные вещи или что-то туда клала. Бабушка всегда  приглашала к чаю, угощала своей выпечкой, сидели, разговаривали, рассказывали каждая про свою жизнь.

Вышла замуж Полина в 39-м восемнадцатилетней девчонкой. На вечеринке у одноклассницы познакомилась с её двоюродным братом — рослым кудрявым красавцем, весельчаком и балагуром — и влюбилась. Иван был на шесть лет старше, отслужил срочную и работал поваром в ресторане. Когда предложил расписаться, от счастья земли под собой не чуяла. Поселились у его пожилых родителей (он младший из пятерых детей), через год с небольшим родилась дочка, назвали Тоней в честь свекрови. Муж к тому времени отучился на курсах в Москве и стал шеф-поваром, работал до ночи, был знаком с завсегдатаями ресторана — часто довольно мутными людьми, имеющими отношение к снабжению и торговле.

Летом 41-го ушли на фронт отец Полины, старший и младший братья, муж. Свёкру было под семьдесят, он сильно болел и  в 43-м умер. Младший брат погиб в декабре 41-го. От старшего в начале 42-го перестали приходить письма; наплакались с матерью, не знали, что и думать, пока не получили короткое сообщение: выполняет особое задание, переписка невозможна.  Брат написал только летом 44-го, уже после войны узнали, что он был заброшен в Белоруссию, командовал партизанским отрядом. Отец после тяжёлого ранения в госпитале заразился тифом, еле-еле выкарабкался, сильно болело сердце, и его комиссовали с инвалидностью. Вернулся домой весной 44-го и прожил недолго: три года. Больше всех повезло мужу Полины: всю войну прошёл поваром в штабе дивизии, а потом и армии. Два раза побывал дома: в конце 43-го и осенью 44-го приезжал на денёк, привозил продукты, о которых и мечтать забыли: сливочное масло, кофе, какао, шоколад. Демобилизовался в июле 45-го, и через несколько дней Полина поняла, что с войны Иван пришёл другим человеком. Когда собрались родные отметить его возвращение, пил немного и в разговоре обронил, что, если бы не выпивка да язык без костей, остался бы  в армии и был бы сейчас в столице, кормил генералов, а то и маршалов.

Полина, как началась война, пошла санитаркой в госпиталь (он разместился в трёхэтажном здании самой большой в городе школы), туда же из больницы перевели её маму — хирургическую медсестру. С маленькой Тоней нянчилась в основном свекровь, не всегда получалось забрать малышку даже на ночь: поспав немного здесь же, в госпитале, врачи, сёстры, санитарки снова приступали к работе: тяжело раненных прибывало в  тыл очень много, лежали во всех коридорах, в спортивном зале, даже школьный чердак прибрали, подремонтировали и расставили там кровати. В 44-м вернулся из эвакуации медицинский техникум, и Полина стала там учиться, по ночам работая  в госпитале.

Уже в начале августа Иван устроился на работу, в ресторан, где работал до войны.  Полина никак не могла совместить в своём понимании двух сторон жизни: в госпитале продолжают умирать раненые, столько калек, которым неизвестно как жить дальше — это с одной стороны, а с другой — люди до полуночи посиживают  в ресторанах: выпивают, смеются, танцуют, крутят романы. Хлеб по карточкам, а у кого-то есть деньги на колбасу и шоколад по заоблачным коммерческим ценам.

Муж стал  упрекать её в том, что не делает модной причёски —  кудри до плеч, а гладко причёсывается и заплетает косу. А какие кудри, если она уже медсестра, делает перевязки, уколы, и волосы должны быть убраны под косынку. Наряды жены тоже не нравились Ивану: донашивала в основном довоенное, как и большинство в то время.  Полина не обижалась на мужа: радость от того, что война закончилась, в 45-м году ощущалась постоянно, настроение было приподнятым, возвращение демобилизованных друзей, соседей, просто знакомых  —  как праздник.

46-й для семьи Полины не стал таким уж голодным: муж постоянно приносил продукты, помогал своим сёстрам  (две из них потеряли на войне мужей), передавал гостинцы и тестю с тёщей. Тяжело было физически: последний курс в медицинском техникуме — а она старалась учиться только на отлично, — по ночам дежурство в госпитале, папа угасал, больше времени лежал в больнице, чем был дома. Дочку видела мало: утром отведёт в садик, вечером забирает свекровь, а Полина спешит на ночное дежурство.  С мужем  редко бывали дома вместе: каждый выходной, каждый праздник у него рабочие, приходит за полночь, спит до полудня.

47-й принёс много горя. Весной умер папа: острая сердечная недостаточность. Полина собрала всю свою волю и сдала госэкзамены на пятёрки, получила красный диплом.  Летом пошла  в отпуск, и наконец-то появилось время побыть с семьёй, поднять голову и оглядеться вокруг. Стала понимать, что мужу она уже не так мила и не очень желанна. А в ноябре он заявил, что подаёт на развод и уходит к другой женщине. Перебрались с Тоней к маме в эту вот крошечную квартирку. Свекровь и золовки не отвернулись от племянницы, поддерживали хорошие отношения с Полиной. Новая жена Ивана работала кладовщицей на промтоварной базе. Видела её раза три-четыре: крупная, ярко накрашенная, с черно-бурой лисой на плечах. Летом 48-го Иван с новой женой уехали в Сочи, где жили её родственники.  Полина и её мама работали медсёстрами, растили Тоню. Иван писал дочке, помогал деньгами, приезжая к родным, много времени проводил с ней.

Ровесников забрала война, свободные мужчины были нарасхват, так что о личной жизни тихой  Полине думать не приходилось. Но пять лет назад случилось в её жизни счастье. Новый заведующий кардиологическим отделением Юрий Петрович, высокий, интересный вдовец, с которым мечтали завести отношения все одинокие врачи и медсёстры, обратил внимание именно на неё. Когда поняли, что хотят быть вместе навсегда, Полина, чтобы не было никаких разговоров и сплетен, перешла на другую работу: в детскую поликлинику. Стали жить в трёхкомнатной квартире Юрия Петровича вдвоём: сыновья его учились в военных училищах, приезжали только в отпуск. Теперь уже служат. Старший в танковых войсках в Казахстане, женился, есть ребёнок. Младший — в Находке, моряк-подводник.

Тоня четыре года назад вышла замуж. После смерти мамы Полина Ивановна стала сдавать квартиру, в которой прописаны и зять, и внук. С Юрием Петровичем решили пока не расписываться: этот старый дом скоро снесут, дадут новую квартиру, где будет жить Тоня с семьёй.

Прожив год с небольшим с небольшим в съёмной квартире и подружившись с её хозяйкой Полиной Ивановной, мама, папа и бабушка Ани познакомились и с Юрием Петровичем.  Вот как это произошло.

Аня родилась крепкой девочкой, не болела, и, когда вечером шестого ноября у неё поднялась температура, близкие очень испугались. Никаких признаков простуды, а ребёнок не спит, плачет, и температура не опускается ниже тридцати восьми. Может, зубки режутся?  Рано утром папа побежал к телефону-автомату, позвонить Полине Ивановне, посоветоваться с ней и с Юрием Петровичем: ведь праздник, поликлиника не работает, врача вызвать нельзя.  Юрий Петрович решил сам посмотреть ребёнка и уже через час приехал. Послушал Аню, сказал, что в лёгких  чисто. Но горлышко красное, отёчное, а не спит маленькая потому, что заложен носик и трудно дышать. Написал, какие лекарства купить, как давать, и сказал, что завтра он дежурит в больнице с восьми утра, но до работы заедет. Восьмого ноября затемно был у них: показал, как промывать носик прежде чем закапать, сказал, что если завтра будет температура, то надо вызывать врача. Однако к вечеру температура снизилась, и утром  Аня проснулась весёлая. Из носика лило ручьём, но она хорошо кушала, бегала, играла. А через три дня и насморк прошёл. Ещё мама рассказывала, что перед тем, как подойти к Ане, Юрий Петрович не только тщательно мыл руки, но и грел их, прислонив к горячей батарейке.

О событиях, происходивших в жизни родственников, маленькая Аня, конечно, не могла помнить. А событий было немало.

Летом 64-го, когда родилась Аня, старшая дочь деда Фёдора Лида закончила среднюю школу (музыкальную закончила раньше) и её устроили в детский сад музыкальным работником. Устроила сестра Гали Шебеко, соседки дяди Миши. Едва Лиде исполнилось восемнадцать, как она вышла замуж. «Сходила замуж», по словам деда Фёдора, потому что через полгода скороспелый брак распался. Муж  унёс из дома и попил её серёжки с янтарём — родительский подарок на свадьбу — и Лида на следующий день подала на развод. Называла  родня этого неудавшегося супруга исключительно «Лидин подлец». Только много лет спустя Ане удалось выяснить у старших родственников, какое же всё-таки человеческое имя было у «подлеца». Оказалось Рафик — Рафаил.

В 66-м школу закончила Нина и поступила в политехнический институт. Осенью этого года Лёля поехала на курорт в Грузию, в Цхалтубо. Не болевшая ничем, кроме, насморка, она бывала на курортах уже не раз: в горисполкоме ответственные работники брали путёвки на май-сентябрь, а путёвки на другие месяцы перепадали и секретаршам. В ноябре Лёля вернулась с курорта с пожилым солидным дяденькой-вдовцом и заявила, что уходит от Фёдора и уезжает в Москву, где пожилой вдовец работает чуть ли не в каком-то министерстве. Сказать, что для родственников это было шоком — ничего не сказать. Избранник Лёли был ниже её ростом, пузатенький, лысенький и постарше Фёдора. О какой любви тут могла идти речь? Лида и Нина рыдали, очень переживала бабушка, сам Фёдор, как казалось, переживал гораздо меньше. Нина заявила, что у неё больше нет матери, и клялась, что на старости не подаст Лёле и стакана воды. Лида не высказывалась так радикально, но тоже осуждала мать. Материному избраннику Лида и Нина дали прозвище «пингвин», и все стали его так называть.

Прошёл год, и Лида отправилась в Москву к тётке и двоюродным братьям. Виделась с Лёлей, приехала очень довольная приёмом «пингвина». Рассказывала, что живёт мать с новым мужем в однокомнатной, но очень хорошей квартире в центре (четырёхкомнатную после смерти жены «пингвин» разменял на двухкомнатную для дочери с семьёй и однокомнатную для себя). Лёля работает секретарём в солидной конторе, а «пингвин» не в министерстве, но в каком-то серьёзном управлении, и за ним по утрам приезжает служебная машина.

Нина на каникулах тоже отправилась в Москву, вернулась с кучей подарков, рассказала, что познакомилась с дочерью и зятем «пингвина», бывала с ними в театрах и на ВДНХ. «Пингвина», кстати, всё чаще  называла по имени-отчеству — Александром Васильевичем. Лида и Нина стали часто заказывать переговоры с Москвой, ездить к матери на праздники.

Аня  растёт

Анины родители рассчитывали получить квартиру в 66-м, но, как известно, простой человек предполагает, а человек у власти располагает: в очереди на квартиру перед мамой оказались непонятные люди, почему оказались — вопрос без ответа. Как бы то ни было,  осенью 67-го, перед ноябрьскими праздниками, они переехали в новый дом. Мама просила первый или второй этаж: больной свекрови тяжело подниматься по лестнице — и ей вручили ордер на квартиру номер два на втором этаже (на первом —  обувной магазин «Скороход»). Осмотревшись на новом месте, поняли, как повезло: в их квартире жилые комнаты раздельные,  и таких квартир во всей пятиэтажке только восемь, в остальных большая комната проходная; есть и балкон,  а на втором этаже балконы не у всех.

В Аниной памяти сохранилось воспоминание, наверное, весны 68-го: они с бабушкой сидят на лавочке у дома, вокруг тоненькие деревца, покрытые, как зелёным пухом, распускающимися листочками. Потом ещё один эпизод: папа и   несколько молодых мужчин вскапывают землю в палисаднике, по кругу выкладывают кирпичи — делают клумбу.

Окружавшие Аню близкие люди, дорогие лица… Бабушка: седые волосы, заплетённые в косу и уложенные корзинкой, яркие голубые глаза в добрых морщинках, ямочки на щеках, тёплые заботливые руки. Мама: красивое  серьёзное лицо, расцветающее улыбкой, как только она переступает порог дома и видит своих близких здоровыми и весёлыми. Папа: сильный, гибкий, ловкий, всё на свете умеющий делать, лицом похож на бабушку, только брови дедовы: густые-густые, сросшиеся на переносице.

К четырём, скорее всего, годам относятся первые воспоминания о папиных братьях. Дядя Коля: худощавый, подтянутый, кажущийся высоким, хотя он  немного ниже папы, среднего роста. Как говорили, вылитый  дед Иван:  строгий взгляд карих глаз,  чёрные брови, квадратный подбородок, тонкие губы; в профиль заметно, что нос с горбинкой  — мужественная мужская красота. Когда повзрослевшая Аня начала читать «Поднятую целину», то сразу решила, что  Макар Нагульнов как две капли воды похож на дядю Колю.

Дядя Миша, в детстве прозванный дедом Иваном «мамкин портрет»: круглолицый, ямочки на щеках, голубые глаза, яркие губы и роскошные  кудри. Ростом  пониже братьев, но плечистый, крепкий, очень сильный. С самых первых воспоминаний Ани — её верный и добрый друг, с которым и в прятки, и в догонялки можно поиграть, который посадит на плечи, да ещё и пробежится, подпрыгивая и покрикивая «иго-го!»

Новый микрорайон, где получила квартиру Анина семья, назывался первым. Через дорогу  строилось много пятиэтажек — это был второй микрорайон. Здесь весной 69-го получил двухкомнатную квартиру дядя Коля. Коля-младший,  уже второклассник, после уроков стал прибегать к бабушке. Высоконький для своего возраста, худенький, он был очень похож на своего отца. Когда Коля подрос, Аня не раз слышала, как про него говорили: «симпатичный парень». Галя тоже уродилась в отца, но назвать её симпатичной было трудно: густые, сросшиеся на переносице брови, квадратный подбородок, нос с горбинкой — черты лица, слишком грубые для девушки.

А вот Маринка казалась маленькой Ане самой красивой девочкой на свете. К точёным чертам тёти Зои добавились бабушкины и дяди Мишины ямочки на щеках и кудрявые волосы. Да ещё лёгкий характер, общительность, улыбчивость.

Ане шёл пятый год, и она хорошо запомнила, как зимой 69-го в городе лютовал грипп. В начале февраля соседи и знакомые обсуждали печальную новость: в соседнем доме от гриппа умер годовалый мальчик. Родители отказались класть ребёнка в больницу, когда температура у него поднялась за сорок, вызвали скорую. Спасти малыша не удалось, у него остановилось сердце.

Через неделю с небольшим после этого происшествия гриппом заболел папа. В пятницу к обеду на работе   поднялась температура, знобило, сильно болела голова. Из техникума он  позвонил дяде Мише в ДОСААФ, попросил забрать к себе бабушку и Аню, чтобы не заразились. Дядя Миша на рабочей машине примчался, бабушка быстро собрала кое-что из вещей, и они уехали. Маленькой Ане всё казалось интересным приключением: поездка по заснеженному городу, несколько дней у дяди Миши, где так здорово было играть с Маринкой и соседскими ребятами Женей и Таней (в школу они не ходили: карантин). Но на самом же деле всё складывалось очень тревожно.

Папа с трудом добрался до дома, измерил температуру — тридцать девять — и свалился на кровать. Мама пришла с работы, побежала к телефону-автомату спросить совета у Полины Ивановны и Юрия Петровича. Те сказали, что купить в аптеке от температуры, от головной боли и обязательно лекарства, поддерживающие сердце. Дядя Миша связал за передние ножки кресла   — получилась кроватка для Ани, сбегал в магазин за продуктами и поехал к брату с невесткой: бабушка просила, чтобы он был рядом с ними. Договорились, что дядя Миша будет звонить из автомата деду Фёдору: рассказывать, как дела у папы, и тётя Зоя тоже будет звонить из автомата деду Фёдору: узнавать, что рассказал дядя Миша.

Утром температура у папы поднялась до сорока, позвонили в скорую, там сказали, что вызовов очень много и приедут в течение суток. Мама и дядя Миша в марлевых масках поили папу разведёнными в воде таблетками, мерили температуру, но она не снижалась. Ближе к полуночи дядя Миша вышел из спальни с градусником и сказал два коротких слова: «ну всё». Мама, поднявшаяся ему навстречу, без сил рухнула на диван: «ну всё» она поняла так, что случилось самое страшное. Дядя Миша протянул  термометр: ртуть поднялась до отметки «42». Снова по ложке вливали папе в рот разведённые в воде лекарства, чай с малиной, отвары трав. Скорой всё не было, и во втором часу ночи дядя Миша побежал к телефону-автомату  — ругаться. Поругаться не получилось: вежливо и терпеливо ему объяснили, что вызовов очень много и в первую очередь бригады направляют к детям.

Скорая приехала под утро. Температура у папы к тому времени чуть снизилась. Послушали, сделали уколы, сказали, что у них вызовы в два соседних дома и  где-то через полчаса они зайдут. Пришли где-то через час (температура у папы была уже ниже сорока), сделали ещё укол, велели в понедельник обязательно вызвать врача на дом.

В понедельник мама и дядя Миша с утра пошли на работу, но папа уже понемногу вставал, сам открыл дверь врачу, которая  навыписывала целую пачку рецептов: грипп дал осложнение, начался бронхит.

В среду вечером дядя Миша на такси привёз бабушку и Аню домой. Папа сильно кашлял, но заразить уже не мог. Ещё две  недели он провёл на больничном, и для Ани это были  нескучные дни. С утра, опустив уши серой кроличьей шапки и закутавшись до самых глаз пуховым шарфом, папа отправлялся на процедуры. Возвращался только к обеду: после прогревания долго не выходил на улицу, отыскав в поликлинике в тихий уголок, сидел  и  читал «Роман-газету». Зато послеобеденное время полностью посвящал Ане. Из бумаги они наделали целую эскадру кораблей, из пластилина лепили   животных, размещали их в клетках из спичек — это был зоопарк, а ещё рисовали, читали книжки и раскрашивали картинки. По вечерам обязательно кто-нибудь приходил  справиться о папином здоровье: дядя Миша, дядя Коля, дед Фёдор, Полина Ивановна. Гостей Аня ждала: они приносили торты, пирожные, конфеты — самые замечательные вещи на свете.

Очень нравились Ане летние дни, когда они с бабушкой жили у дяди Миши. Папа с мамой любили ремонтировать квартиру, что-то изменять, усовершенствовать и каждый отпуск этим занимались. Бабушка и Аня, к радости дяди Миши и тёти Зои, на полторы-две недели переселялись к ним. Маринка была под присмотром, и дядя Миша с тётей Зоей после работы спешили то в кино, то на концерт, то в гости, а иногда и в ресторан. Бабушка, отродясь в ресторанах не бывавшая, тем не менее сильно не любила эти заведения: считала, что там собираются бездельники, пустые люди, пьющие и гулящие.

Маринка была уже школьницей, и Аню отпускали с ней на улицу.  Запомнились походы к бабе Моте. Надо было пройти через двор, выйти на центральную улицу, там светофор, потом долгая дорога по парку, до самого железнодорожного переезда, за которым начинались маленькие деревенские домики. Аня уставала, но не подавала вида: у бабиной Мотиной  кошечки Муси народились котятки, погладить малышей, поиграть с ними и с серенькой, пушистой Мусей — такая радость. У Маринки в кармашке завёрнутый в тетрадный листок кусочек мяса, тайно  вытащенный из борща, девочки угостят кошку, и она в благодарность будет замечательно мурчать.

И Маринке, и Ане взрослые давали по пятнадцать-двадцать копеек на мороженое, но девочки предпочитали леденцы-барбариски, которые долго таяли, радуя  сладостью и замечательным ароматом. Солнце, зелень, барбариска за щекой — светлое, беззаботное детство.

Вспоминался случай, когда Маринка получила целый рубль — новенькую жёлтенькую бумажку. Рубль был заработан доносом: Маринка рассказала тёте Зое о «тайнике» дяди Миши — четвертинке, примотанной изолентой к ножке стола и скрытой от глаз красивой немецкой скатертью, бахромой достававшей почти до пола. В первый день девочки не решились потратить сокровище, зашли в один гастроном, потом в другой, постояли у витрин кондитерских отделов, помечтали. А на следующий, прибавив к рублю хранившиеся в жестяной баночке из-под леденцов  монетки, устроили праздник живота.  Начали с пирожных: песочное кольцо с орехами на двоих, потом по трубочке с заварным кремом.  Запили газировкой с сиропом. На десерт — пломбир в вафельных стаканчиках. Обед в них уже не помещался, девочки пытались что-нибудь съесть, чтобы не обидеть бабушку Веру, но только икали и вздыхали.

Аня подрастала, у неё появились подружки: тихая  Валя из соседнего подъезда, которая тоже не ходила в садик и сидела с бабушкой; Света и Лена из своего подъезда, они приходили к Ане поиграть в куклы тёмными осенними и зимними вечерами, и Аня тоже бывала у них в гостях. Но главными людьми в жизни маленькой девочки оставались родные. Семья дяди Миши как «продолжение» её собственной семьи. Дядя Коля, почти каждое воскресенье проводивший у них.

Очень полюбила Аня праздничные дни, когда все собирались за  щедрым столом в доме  деда Фёдора. Лида и Нина стали взрослыми, вкусно готовили, пекли сладкие кексы с изюмом и цукатами. Но особенно Ане нравились московские конфеты, которыми наполнялась большая ваза на высокой ножке. Ещё в дедовой Фёдоровой кухне стоял замечательный старинный буфет, шоколадного цвета, резной, огромный. Купили его много лет назад, когда только получили квартиру, по дешёвке у людей, не знающих ему настоящей цены и радовавшихся избавлению от такой громоздкой и немодной вещи. Аня любила рассматривать деревянную резьбу, посуду на полках за стеклом. А если подойти к буфету близко-близко, то ощущался замечательный таинственный запах: дерева и специй, хранящихся в красивых жестяных коробочках. Когда Аня подросла, ей  понравилось листать журналы мод, которых у Лиды с Ниной было множество. В памяти остались уютные вечера в гостеприимном доме деда Фёдора.

Аня,  прихватив из вазы горсть конфет, устроилась в кресле с журналами на коленях. Шуршит страницами, представляя себя взрослой и красивой, как девушки в журнале: в модных платьях, в узеньких туфельках на каблучках-рюмочках, с модной причёской-начёсом. Коля-младший подсел к пианино, нудно твердит одно и то же:

— Лид, ну Лид, покажи мне «Собачий вальс».

— Давай я тебе лучше ноты покажу, — в который раз, вздыхая, предлагает Лида.

— Не-е-а, ноты скучно, покажи «Собачий вальс».

Лида наконец сдаётся, звучит задорная музыка, раз, и другой, и третий. Коля пытается повторить музыкальные фразы. Проходит время, и Лида с Колей учат «Полонез Огинского». Проходите ещё время, снова наступает праздник, и Коля уже бойко выстукивает по клавишам «Собачий вальс», не так бойко, но наигрывает «Полонез Огинского».  

Аня-школьница

Начальные классы не стали для Ани чем-то особенным, запоминающимся. Учиться надо, без этого нельзя. Но школьная жизнь —  обычная  работа. Самыми близкими людьми оставались родные, самым дорогим домом — родительский дом, самыми счастливыми днями — праздники, проведённые с близкими.

Училась Аня на четвёрки и пятёрки, и проблем в школе у неё не было. Хотя начало первого класса ознаменовалось кое-какими  обидами: учительница   ругала  за то, что Аня читает не по слогам. Но как можно в семь лет читать по слогам, если  читать научился в пять, а  в шесть уже читал бегло?

Учительница Ольга Ивановна была пожилая, очень требовательная и строгая. Дети её побаивались и не любили. Взрослая Аня поняла, что красивым почерком, тем, что умеет быстро считать в уме, аккуратно чертить таблицы и графики,  обязана своей первой учительнице. Поняла также, почему они тогда не любили  Ольгу Ивановну. Ей не хватало эмоциональности, живости, улыбки, а с маленькими  надо играть, даже когда объясняешь трудную тему, без эмоций им скучно, неинтересно. Нет интереса — и знания усваиваются хуже. 

Лет в девять-десять Аня стала замечать, что отношения её родственников друг к другу не всегда самые лучшие. Вот хотя бы жена дяди Коли, которая бывала у них редко, вряд ли и раз в год. Дед Фёдор как-то сказал, что «Тая боится лишний шаг ступить». Дядя Миша поддакнул: хозяйка никакая. Бабушка промолчала,  не заступилась за старшую невестку.

Жену дяди Коли Аня видела совсем редко, даже голоса её не помнила. Приходя в гости по большим праздникам, тётя Тая почти не принимала участия в общих разговорах, никогда не обращалась с какими-нибудь словами или вопросами к Ане. От бабушки и родителей Аня знала, что у тёти Таи  были две сестры, младшая совсем больная — почки — умерла в двадцать лет, а средняя выучилась на бухгалтера и работала в Озёрске на сахарном заводе. Когда их родители вышли на пенсию, то перебрались к средней дочери, купили маленький домик на окраине городка. Отец —  инвалид войны, и через несколько лет ему дали дали двухкомнатную квартиру в первой построенной в Озёрске пятиэтажке.

Из окон дядиной Колиной квартиры виден автовокзал, откуда  один за другим идут автобусы. До Озёрска тридцать километров. И тётя Тая каждый выходной и каждый праздник, прихватив детей, спешила к своим родителям. Впрочем, Коля, подрастая, стал всё чаще оставаться с отцом, они вместе ходили в гости к бабушке, деду Фёдору, дяде Мише. Бабушка и Анины родители спокойно относились к тому, что тётя Тая с Галей редко бывают у них. Дед Фёдор обижался. А дядя Миша не упускал момента, чтобы «пройтись» по жене старшего брата. «А что мама делает у бабушки с дедушкой?»  —   спрашивал он у Коли. Услышав, что лежит на диване и читает журнал «Советский экран», подмигивал папе. Жена дяди Миши стала отличной хозяйкой, и он часто рассказывал, что и как она готовит, что консервирует на зиму. Тётя Тая маринованные огурцы и помидоры, компоты  привозила от родителей, потом везла назад в Озёрск пустые трёхлитровые банки. «Воду консервированную за тридцать километров таскает!» — тихонько, чтобы не услышал племянник, возмущался дядя Миша, когда в очередной раз слышал от Коли, что мама привезла из Озёрска вишнёвый или какой другой компот.

Когда Аня пошла в школу, дядя Коля уже стал  главным экономистом совхоза, парторгом, ездил на партийные пленумы, конференции. Пять лет не был в отпуске, за что его ругали и бабушка, и дед Фёдор, и папа, и дядя Миша. Конечно, и зарплата у него стала большая. Тётя Тоня тогда не работала, что было непонятно Ане: у всех её одноклассников, друзей и подружек во дворе мамы где-то работали, не работали только сидящие с грудными детишками. 

На праздники в доме дяди Коли родственники не собирались. Аня запомнила,  как раза три или четыре она ходила к дяде с папой, когда надо было  переговорить о чём-то срочном: телефонов у них ещё не было. У дяди   находились замечательные гостинцы для Ани: конфеты в коробках или шоколадки в фольге с красивыми рисунками. Коля-младший показывал     альбомы с марками и коллекцию минералов. Но никаких накрытых столов, никого чая, даже когда тётя Тая была дома, не запомнилось. Маленькая Аня этого, конечно, никак не могла оценить, а вот став взрослой, удивлялась: не предложить гостям даже чаю, в то время как уйти от бабушки, деда Фёдора или дяди Миши не накормленным больше чем досыта было просто  невозможно.

Запомнился Ане разговор дяди Коли с её родителями.  Дядя жаловался на тестя и тёщу: требуют, чтобы он добивался трёх- или четырёхкомнатной квартиры — он главный экономист, парторг, у него знакомства в горисполкоме, горкоме и обкоме партии. «Таю против меня настраивают, — вздыхал дядя, — она детям твердит, что живём мы в маленькой квартире, отец другим выбивает жильё, а для вас не хочет похлопотать».

Перед седьмым ноября и какими-то ещё праздниками дядя Коля обычно приносил Аниным родителям  приглашения на торжественные мероприятия в Драмтеатр или в областной Дом культуры: там вручали награды передовикам, после торжественной части бывали концерты или спектакли, а ещё шикарные буфеты, где продавалось всё самое дефицитное, вплоть до икры. На один из таких  праздников взяли подросшую Аню. Доехав до театра, на остановке ждали дядю Колю с тётей Таей. Дядю, вышедшего из троллейбуса Аня, конечно, тут же узнала, а вот женщина, с которой он шёл под руку, показалась завучем из школы — крупная, важная, с высоко поднятой головой. Через мгновение Аня поняла, что рядом с дядей его жена, но выглядела тётя Тая непривычно: в свободной котиковой шубе (была уже зима, и торжество в театре, очевидно, посвящалось Дню конституции), в высокой чернобурковой шапке она казалась и старше, и полнее. По сравнению с важной тётей Таей мама в голубом пальто с белым норковым воротничком и в мохеровой беретке выглядела девочкой-старшеклассницей.

Тем временем бабушка начала переживать насчёт того, что «Миша выпивает». В гостях у деда Фёдора водка на столе бывала, но употреблялась она очень умеренно. Папа позволял себе бокал-другой хорошего вина, а водку признавал только как лекарство: растирка, компресс, сбитое коленко Ане продезинфицировать. Но тётя Зоя жаловалась на дядины Мишины выпивки всё чаще. Раза три они ругались сильно, и дядя Миша жил в Аниной семье по несколько дней. Один раз дядя Миша с тётей Зоей даже ходили в суд подавать на развод, но до суда не дошли: помирились по дороге.

Дядя Миша тогда уже  заведовал отделом кадров в ДОСААФе, зарплата не намного больше, чем у инструктора, однако завязалось много полезных знакомств. Деньгами  бабушке помогать у него не получалось — деньги вообще не задерживались у них с тётей Зоей в руках — но продукты он обязательно приносил, часто такие, которых в магазинах было не купить. Потом от его имени стали привозить картошку на зиму.

Однажды в конце августа, когда мама была в отпуске, в дверь позвонили и спросили, здесь ли живут Зацепины. Два парня  привезли «от Михаила Ивановича» шесть мешков картошки и попросили открыть подвал. Мама хотела заплатить, но парни сказали, что платить не надо, еле она уговорила их подняться в квартиру попить чаю с оладьями, которые жарила бабушка.

Холодным октябрьским вечером вернувшись из школы (наверное, в третьем классе) Аня была поражена необыкновенно свежим ароматом яблок: в коридоре стоял ящик отборнейшей антоновки. Бабушка рассказала, что вскоре после того, как Аня ушла в школу,  ящик этот принесли два здоровенных парня «от Михаила Ивановича», деньги брать отказались, сказали, что заплачено. Бабушка накормила их борщом (время-то обеденное) напоила компотом из сухофруктов — взваром. Парни уважительные, называли её «мамаша», поблагодарили за вкусный обед и поспешили к своей машине: им до вечера надо развезти яблоки по многим адресам. За ужином обсуждали произошедшее. Папа говорил, что друзей, которые снабжают продуктами, надо поить и самому пить с ними, и ничего хорошего для дяди Мишу тут нет. Мама и бабушка вздыхали.

А чудесный аромат антоновки царил в квартире до самого снега, удивляя и восхищая всех переступавших порог их квартиры.

В пятом классе Аня по совету папы записалась в школьную секцию лёгкой атлетики. Два раза в неделю, набегавшись и напрыгавшись вдоволь, приходила домой довольная, рассказывала о новых друзьях-подругах. Бабушке к тому времени уборка была уже не по силам, и Аня подметала, мыла полы, начала понемногу гладить. Домашние задания требовали всё больше времени, а выполняла она их «от и до», чтобы не краснеть и не позориться в школе. С родственниками встречалась реже: по праздникам и на каникулах. К тому времени участки, которые  взяли дед Фёдор и дядя Миша, превратились в   сады и на сбор клубники, малины, а потом и вишни стали, по словам дяди Коли, «мобилизовывать молодёжь»: Марину, Колю, Аню. Галя была уже совсем взрослая, училась в техникуме на бухгалтера, у неё   сессии, так что «мобилизации» она не подлежала.

Позже участки взяли и дядя Коля с папой, посадили редкие сорта яблонь, груш, слив: дядя Коля работал в сельском хозяйстве, и у него была возможность заказать саженцы в питомнике аж в Подмосковье. Папа потихоньку строил домик сам. Стройматериалы свободно купить было трудно, через знакомых деда Фёдора и братьев удавалось кое-что понемногу добывать, и  работа двигалась медленно. Дяде Коле нанятые люди выстроили хорошенький деревянный домик за месяц. Он имел возможность за это заплатить:  получал тогда не только большую зарплату, но и большие премии — совхоз, где  он  работал главным экономистом, гремел на всю страну, был награждён орденом Трудового Красного Знамени, а дядя получил орден Знак Почёта.

Аня по-прежнему очень любила, когда на праздники и по воскресеньям   собирались гости: родственники, Полина Ивановна, её дочь Тоня с мужем и сыном — они стали лучшими друзьями родителей. Однако у  самой не всегда находилось время, чтобы пойти с родителями к дяде Мише или к  деду Фёдору: кино с подружками, каток, день рожденья одноклассницы казались более интересными и важными. Маринка почти перестала проведывать бабушку, у неё  взрослая компания: модные девчонки, парни с гитарами и магнитофонами, танцы, вечеринки. Тётя Зоя приходила реже: в выходные спешила к постаревшим родителям, которые уже нуждались в помощи. Они так и договорились с дядей Мишей, чтобы без обид: поделали в воскресенье домашние дела и разошлись к родственникам, он к своим, она к своим.

Событий в жизни Аниных родных случалось немало, но по детскому своему восприятию она только фиксировала их — осмысление, понимание причин и следствий пришло порой не годы, а десятилетия спустя. Вот хотя бы факты из жизни семьи деда Фёдора.

У матери Лиды и Нины  умер второй муж. Квартира его стала Лёлиной, сама же вдова через какое-то время поселилась у разведённого друга покойного мужа и занялась вопросом обмена московской однокомнатной на двухкомнатную в их городе. Требований к обмену было много: и чтобы дом новый или почти новый, и чтобы этажи не первый и не последний, и чтобы в центре и недалеко от деда Фёдора. Где-то через год такая квартира нашлась: третий этаж, на улице Ворошилова, параллельной Перовской, близко от дяди Миши. В новой квартире поселилась Лида с мужем Сашей.   Лёля, благополучно, завершив обмен, расписалась со своим кавалером — в третий раз официально вышла замуж и стала хозяйничать в большой квартире в Черёмушках. Лида и Нина часто ездили к ней, с новым отчимом, полковником в отставке, подружились, как и с его взрослыми семейными детьми — сыном и дочерью. Дом Лёли и Степана Ивановича стал гостеприимным, за щедрым столом собирались  друзья хозяина, подруги новой хозяйки, звучала музыка, пели и танцевали — жить по-другому Лёля просто не умела.

Уже взрослой Ане тётя Зоя передала свой давнишний разговор с Лёлей, скорее не разговор, а поучение. Женщина, учила Лёля, обязательно должна жить с мужчиной, а для этого надо не лениться: следить за собой — разумеется и не обсуждается, но ещё быть хорошей хозяйкой, приятной собеседницей, находить общий язык с друзьями и роднёй мужа. Главное же — надо всегда иметь на примете мужчину (и лучше не одного), с которым в перспективе, если с мужем не сложится, можно завязать отношения. Аня тогда с интересом всё выслушала, но только сорокалетней, наверное, поняла, что Лёля в нескольких словах изложила целую жизненную философию, можно сказать, жизненную программу.

К пятому классу важное место в жизни Ани заняли книги. «Волшебник Изумрудного города», «Жёлтый туман», «Семь подземных королей», потом «Динка», «Динка прощается с детством»  — на них выстраивалась целая очередь из одноклассников, читавших медленно ругали и торопили.

Накануне нового 1977-года  Аня получила замечательный подарок от дяди Коли — «Зверобоя» Купера. Книга в зелёном переплёте на неделю поглотила всё внимание Ани: каждую свободную минуту она углублялась в чтение, гуляя, что-то делая, засыпая, вспоминала прочитанные главы, представляла себе, как выглядели герои и места, где происходило действие романа. Даже двухметровая красавица ель, даже гости — мамин брат дядя Гриша с женой, сыном и дочкой — не радовали так, как раньше: весь мир потускнел по сравнению с приключениями отважного Натаниэля Бампо и его краснокожего друга Чингачгука.   Дядя Коля бывал по работе в Москве, в других городах, всегда  привозил книги и нередко дарил их Ане, но «Зверобой» занял особое место не только на книжной полке, но и в её сердце.

Комментариев:

Вверх

Вверх