Эк, куда замахнулся, подумают читатели, увидев заголовок. Написать о таланте – значит взять на себя большую ответственность за содержание. Ибо написано о нём много. А полемизировать или добавлять стоит только тогда, когда есть что сказать. Но спешу успокоить. Я не собираюсь ни оспаривать, ни повторять написанное. Да, статья посвящена именно таланту, но только поэтическому, и содержит советы практической работы над стихами. А определяют эту практику предлагаемые принципы. Надеюсь, что написанное пригодится молодым и неопытным поэтам. Да и читателям поэзии и прозы не лишним будет ознакомиться с обычно скрытыми сторонами поэтического творчества. И понять, что поэтический талант специфичен и довольно сильно отличается от прозаического. Когда-то я написал об этом так:

В саду поэзии растя свои бутоны,
Не протопчу на поле прозы новых троп,
Хотя продолжу поглощать её батоны:
Поэт – садовник, а прозаик – хлебороб.
Мне неизвестно – что читателю дороже,
Но, брат-поэт, давай признаем я и ты,
Что каждый день с тобой вершим одно и то же:
Наевшись хлеба, мы бежим растить цветы.

Однако талант этот характерен не только специфичностью. Он ещё своенравен и властен. Мне, не понаслышке знакомому с ним, он иногда представляется неким метафорическим существом, живущим в поэтах. Приручить это существо ещё никому не удавалось. И избавиться от него тоже. А единое житьё приносит и радости, и печали:

День без стихов и тускл, и сер,
Как свет в окне порою зимней.
Плоды желаний, чувств и вер
Не лягут мне на стол в корзине.
Не ощутить их сладость мне,
Затеяв трапезу большую…
И что за радость в этом дне,
Когда стихов не напишу я?

Однако создание стихов происходит не просто так. Веками существовали изменяющиеся каноны стихосложения. Однако почему же эти каноны определяли, а принципы высшего порядка, не зависящие от времени, определить не смогли? И это более чем странно, ибо даже я смог разглядеть эти универсальные для всех времён принципы.      

Первый и главный принцип известен давно. Наиболее чётко его сформулировал известный поэт: «Стихи не пишутся – случаются». Ну и кто возразит? Да, стихи всегда только случаются, причём по-разному и иногда даже самым жестоким образом:

«Стихи не пишутся – случаются».
Но как на случай уповать,
Когда везение кончается
И тянет вечером кровать?
Творят поэты с недосыпами,
И чтобы не звучала ночь
Сплошными храпами и хрипами,
Сонливость нужно превозмочь.

Один глотает кофе литрами,
Другой покурит много раз,
А третий способами хитрыми
Распорку ставит в сонный глаз.
Все случай ждут часами долгими,
Его надеются поймать...
Глядят в окно глазами волглыми
И поминают чью-то мать.

Однако выходит, что появление стихотворения – лишь случай? Так и есть. Но имеется одно «но». И оно решающее и красноречивое: такие случаи бывают только у поэтов. У прочих их не бывает. Я не имею ввиду заказные и «датские» стихи, поскольку не считаю их поэзией. Ибо они пишутся изначально с расчётом и с холодным сердцем. Это, в общем, хоть и талантливая, но графомания. А настоящая поэзия не пишется, а творится. Иногда даже «сквозь тернии». Причём не становится радужней даже в более благоприятные дни:

Как тяжело ночной порой
Пытать пером клочок бумаги
И мять нещадно стих сырой,
Сгоняя капли лишней влаги,
Кряхтеть бессильем в пустоте
И клясть нелёгкую обузу,
И ждать в тоске и наготе
Некстати сгинувшую музу.

Сманив любовью за собой,
Она забросила свиданья,
И обрекла на вечный бой
За час ночного обладанья.
И только раз за этот час
Успею я в четыре строчки
Излить набор из нежных фраз,
Чтоб с ней дойти до страстной точки.

Вот так она и рождается. Понять это важно, так как многие читатели искренне считают поэтов этакими кудесниками. Но так ли это? Попробуем разобраться. Сначала со своеобразным восприятием действительности. Здесь нет никакого чуда, ибо оно просто даётся в дар при рождении. А вот следующий шаг – воплощение этого восприятия в поэтические строки действительно можно отнести к чуду, и производит это чудо сам поэт. И восторги читателей возникают именно при чтении этого воплощения. Как, например, в этом полушутливом стихотворении:    

Поэт опять в восторг поверг?..
Вас водят за нос, словно лоха.
Он просто писарь! Жалкий клерк,
Пером владеющий неплохо.
Вся амуниция его –
Тетрадка, ручка и чернила.
Он видит, только и всего,
То, что природа сочинила.

Сама природа – вот поэт!
Стихи прекрасны в каждом слове.
И бродит средь её сует
Глазастый писарь наготове.
Увидит строчки и хитро,
Спокойно, ловко, по порядку,
Достав нахальное перо,
Запишет стих к себе в тетрадку.
  
В этой полушутке большая доля правды. Однако даже после этого до стихотворения ещё далеко. Так как оно создаётся, как правило, в два этапа: черновой вариант и последующая доработка. Управляет обоими этапами талант, а поэт трудится, следуя за ним. Именно это и установлено во втором принципе: «Не поэт управляет талантом, а талант управляет поэтом». И опять – кто возразит? При этом поэту и хорошо, и плохо. Он весь там, в творчестве. Как в любви. Поэт – любовник. Поэзия – любовница. И поэт счастлив угождать любимой. Ну и любимая, конечно, балует поэта результатами. Но до результатов поэту приходится изрядно помучиться. Ибо талант тоже не теряется. Он вволю упивается своим господствующим положением и иногда даже проявляет каннибализм. Однако, как ни странно, самого поэта от этой сладкой пытки даже силой не оттащишь:

Талант сжирает человека.
Он плотояден и жесток.
Ему бы лучше робу зека,
А он в любимцах тянет срок.
Он жрёт талантливое мясо.
Он пьёт талантливую кровь.
И без малейшего запаса
Кусает жертву вновь и вновь.  

А жертва в муках, всем не видных,
Забыв об отдыхе и сне,
Не прячет мыслей инвалидных,
Собой довольная вполне.
Вот так рождаются шедевры,
Впитав в себя мирскую грязь.
И стонут жертвенные плевры,
Таланту слепо покорясь.

Но и этого оказывается недостаточно. Нередко к этому «ужасу» прибавляется и «ужас» результата. То есть пытка заканчивается ничем, стихотворение не получается. И израненный поэт вылезает из этого «ада», страшно недовольный тем, что страдал зря:

Я хотел написать. Не смог.
Тяжелы жалюзи у век.
Да и старый томатный сок
По сосудам замедлил бег.
До постели дополз едва,
Разобрать не хватило сил,
И дебютный восход с е-два
Вечер в эндшпиль ночной сместил.

Он пока объявил гарде,
Но всё ближе и шах, и мат.
В стихотворной пустой среде
Слышу времени громкий мат.
Это грозный противник мой
Материт стихотворный бред
И грозит наказать тюрьмой
Сроком в тысячи тысяч лет
.
И это ещё мягко сказано. На деле нормальной жизни у поэта нет вообще. Хоть в пытках, хоть без них. Он обязан, как юный пионер, быть всегда готовым. Ибо припадок творчества начинается внезапно и в любом месте. Хоть на улице, хоть в транспорте, хоть в магазине, хоть где угодно. Только что поэт спокойно смотрел по сторонам, как вдруг под острым впечатлением чего-то увиденного первая строка пронзает как выстрел. И поэт обязан сразу же отреагировать: цепко ухватить эту строку и начать расширять показавшиеся горизонты творчества. И вот тут в полной мере проявляется талант, порождая «ненормальные» мысли и образы, а затем помогая переводить их в «ненормальные» строки. Наступает этап мучительного процесса творчества, когда мысли расширяются, мечутся и мутируют, а поэт хватает, рассматривает, отбрасывает или принимает их. Так возникает черновик будущего творения. Ибо сразу писать набело даже гении не могут. Но упустить этот первый этап нельзя, ибо стихотворение вообще не родится:  

Нечасты краткие минуты,
Всегда похожие на дар,
Перемещающие круто
Из прозябания в пожар.

Пылают огненные строки.
И горе тем, кто не сумел
Исторгнуть их в благие сроки,
Огонь оставив не у дел.

Они спалят нутро поэта,
Сгорев и сами без следа.
И всё, что было им не спето,
Не возродится никогда.

Затянет время злые ранки,
Присыпав крохами трухи…
Невосполнимы те останки
Что только что рвались в стихи.

Однако даже на этом первом этапе стихотворение может не свершиться, если поэт станет отвлекаться на что-либо, в том числе даже на первоначальную грубую отделку уже написанного. Поэтическое творчество – единый естественный процесс, подобный физиологическому. Перескакивать и отвлекаться нельзя. Поэтому третий поэтический принцип гласит: «Последовательность и преемственность этапов создания стихов незыблема». Сначала – черновик, а уже потом – побочные вопросы и доработка. Но вот черновик создан. Так заканчивается первый этап и начинается второй – отделка черновика, то есть превращение его в настоящее поэтическое творение:     

Стих причёсывать не просто,
Он плаксив, как мальчуган.
И пускай там хоть короста –
Всё равно и плачь, и гам.
Стонет каждою строкою
У Евтерпы на виду.
Еле-еле успокою
И в порядок приведу.

Остригу я плаксе лохмы
Лишних слов и лишних строк.
Сбрызну мыслью. Дальше – сохни,
Мокрый вдоль и поперёк.
Стал пахучим, кратким, броским
Без шампуней и духов.  
Я же мастер по причёскам
Юных плачущих стихов.    

Но вот и второй этап закончен, стихотворение готово.   

Остыло сердце опустевшее
Вслед за родившимся стихом.
Чело уставшее, вспотевшее
Утёр поэт большим платком.

Горой в корзине мысли смятые,
И авторучка на столе
Лежит, как свергнутая статуя
Поэтов, живших на Земле.

Итогом долгого горения
Лишь три строфы увидят свет.
И ради этого творения
Горел и мучился поэт.

Три строфы, конечно, необязательны. Но «долгое горение» ведь было. И поэты тратят на это немало энергии – до 300 килокалорий в час, что вполне сопоставимо с велосипедистами или даже со средней силовой тренировкой. Но отдача! Отдача великолепна, ибо настоящие творения служат всему человечеству веками и бережно хранятся. Есть чем гордиться!

Вы, наверное, так и думаете? Думаете, что поэт прямо-таки гордится своим талантом? Сначала так и есть. Всё-таки Богов избранник. Но потом плоды вызревают, дети вырастают, и наступает пора, когда минусы начинают превышать плюсы. Это как у артистов. Только артисты прячутся от других, а поэты – от себя. Ибо жить с талантом хоть и сладко, но тяжело. Это графоманы распускают чушь о том, что пишут запросто, по велению какого-то голоса сверху, наверняка имея ввиду Бога. Всё это, говоря по-русски, брехня.  

Не стану врать, что слышу голос свыше,
(Кто слышит голос – в клинику ползи).
Не стану врать, что не в словесной нише,
А нахожу стихи свои в грязи.
Мне примитив вранья смешон до грусти,
Ведь не спасает он поэтов рать.
Скажите правду, граждане! Не трусьте!
Мол, сами пишем. Бросьте тупо врать!
Зачем стесняться, что стихи мы трудим?
При чём здесь голос и при чём здесь грязь?
Ловите лучше рыбку! Врите людям,
Какой вчера попался вам карась.

На самом деле талант тяжёл. А эта тяжесть ещё и увеличивается некоторыми критиками, жаждущими показать себя знатоками покруче самого поэта. Они с апломбом поучают поэтов как и о чём надо писать, хотя мало в этом разбираются. Вспоминаю как я однажды опубликовал вот это стихотворение, написанное осенью в кунцевском парке и вызвавшее чуть ли не скандал:

Закончен листопад.
Деревья обнажили
Тела свои, раскрыв
все тайны наготы.
И нет в их наготе отчаяния.
Или
Им просто всё равно
у горестной черты.

В Освенциме вот так
срывали платья с женщин,
Особо выбирая
внешности славян.
И наглые СС
со лбами унтерменшей
Тащили их, смеясь,
пред смертью на диван.

Проклятие богам,
придумавшим всё это,
Смертями залатав
зиянье чёрных дыр.
Им жалко было дать
деревьям только лето.
Им жалко было людям
выдать только мир.

Увиденное
тяжко давит мне на плечи.
Раздетые деревья
сгорбились на треть.
Как будто вновь дымят
освенцимские печи,
И женщины нагие
будут в них гореть.

Боже мой, что тут началось! Масса «знатоков» стала упрекать меня в том, что так нельзя, что природа – это одно, а люди – другое, и их нельзя смешивать. Да и простые читатели примерно так же думали. К примеру, вот их реакция на это, казалось бы, невинное стихотворение:

Родила мать-зима в свой срок
Двух сынков поумней и повыше.
Только третий, меньшой сынок
Ни умом и ни ростом не вышел.

Этот младший сынок февраль
Не спортсмен и совсем не отличник,
Он болтун и известный враль,
Да и шутки не очень приличны.

О весне начинает врать,
И доверчиво слушает солнце,
И лучами пойдёт играть.
На стеклянном клавире оконца.

А когда на дворе плюс пять,
И зима заругается, видно,
Вдруг ударит мороз опять,
А февраль засмеётся ехидно.

Ну и что особенного? Однако некоторые читатели сразу же придрались, утверждая, что читать это неприятно и что лучше писать как всегда – похвально и красиво. На что мне пришлось ответить, что если они ждут от стихов только удовольствия, то никогда не познают всего богатства поэзии. И тут же сочинил и послал им вот такой экспромтик:

Ах февраль! Ах февраль!
Нам влюбляться не пора ль?

Это традиционно? Это вполне в духе графомании. В поэзии нет традиционных образов и выражений, а есть только штампы. И употребляются они графоманами из-за отсутствия таланта. Всем этим критикам и читателям невдомёк, что за содержание творения отвечает только сам автор. И если он не нарушил юридических и этических законов, то властен писать о чём угодно. Поэт же нисколько не виноват в том, что ему вот в эту минуту так увиделось. Причём он и сам впоследствии будет удивляться написанному. Но подстраиваться и врать в минуты творчества он не может. Ибо взгляд поэта не нейтрален. Он всегда преломлён призмой настроения. Это касается всех без исключения видов поэзии: и пейзажных, и гражданских, и исторических, и всех прочих. Вспомните пейзажи Пушкина. Вспомните стихи и поэмы Маяковского. Разве они притворны или пресны?  Думаю, никто не обвинит Пушкина и Маяковского в этом, а, по сути, в графомании. Всё написано умом и сердцем. Поэтому и рождается застывшее стихотворное мгновение автобиографии. И это зафиксировано в четвёртом принципе: «Поэт в стихотворениях автобиографичен».  Снова спрашиваю: кто возразит? Никто меня не переубедит в том, что вся масса стихотворений поэта является стихотворной автобиографией. Правда, не внешних проявлений, а внутренних чувств, часто скрытых от других. И это, на мой взгляд, даже информативней рентгена, ибо просвечивает и показывает поэта всю жизнь.     

На этом, пожалуй, закончу. Основное сказано. А всё описать невозможно. А закончу я стихотворением о том, как следует читать эти самые результаты талантливого поэтического творчества:

Стихи нельзя ценить вприглядку,
Стихи нельзя понять на слух,
Жуя конфетку-шоколадку
И отгоняя наглых мух.
Не стоит также трогать томик,
Покончив с сытною едой,
В послеобеденной истоме
Борясь со сладкой дремотой.
Читать стихи – всегда работа,
Когда пытливый жадный ум
Из них выхватывает что-то
И после сам во власти дум.

Разумеется, я изложил только свой опыт. Не сомневаюсь, что у наших признанных талантов найдутся свои дополнения или даже возражения. Ну что ж. Не вижу в этом ничего страшного. Так давайте на писательском сайте займёмся воистину полезным писательским делом: поможем поэтической молодёжи освоить «хитрости» практического стихосложения и расширим взгляд читателей на наши творения. От этого они станут только понятней, ибо за строками проявятся сами человеки, их создавшие.  

Комментариев:

Вверх

Вверх