|
 "Держу до смерти, якоже приях"
(Протопоп Аввакум)
Шестидесятилетнее творчество Ивана Ефимовича Никульшина составляет около двадцати книг прозы и поэзии . Как сетовал один критик: у него практически нет отрицательных героев, развитие которых проходит в течение всей описываемой жизни, и автор почему-то не провоцирует их на добро. Интересный вывод: раньше героев подвергали различным искушениям, теперь нужно провоцировать добром?!...
Так что же у Никульшина, – что остаётся в памяти после прочтения его книг? Его главные герои созданы раз и навсегда из куска одной породы, причём эта порода не изменяется в течение всей жизни: они – держатели земли русской, полученной от предков, честного имени отцов и дедов и веры, завещанной ими. Они стоят как вековые знаки судьбы человеческой, указывая нам направление нашей жизни, и этим сходны с героями полузабытых « Четьих-Миней», созданных в 16 веке новгородским епископом Макарием, повествующим о житии святых.
В 16 веке Русь была «святая»: она приняла эстафету христианского учения Византии, и православная страна получила второе дыхание. В 20 веке Россия отвергла Бога и приняла «царство антихриста». Как писал А. Ф. Лосев в «Диалектике мифа»: «Бес – волне реальная сила; и не замечают беса с его бесконечной силой зла лишь те, кто сам находится в его услужении и ослеплён его гипнозом».
Откуда Россия нашла в себе силы выйти из-под этого морока, свернуть с этого пути и не только выжить, но и возродиться? Это становится понятным, читая книги Ивана Ефимовича.
Его главные герои – праведники, без которых не стоит ни одно русское село и без которых не выстояло бы наше государство. Каким образом Никульшин получил это откровение, прозревающее «неисповедимые пути Гоподни», на которых Он формирует наш русский дух, оставляя нам такие памятники литературы?
В детстве, которое пришлось на трудные годы Великой Отечественной войны, маленький Ваня сильно болел: подхватил малярию и часто лежал дома в бреду с лихорадкой и высокой температурой, – поэтому проводил в постели времени больше, чем в школе, и высох так, что тоненькие, детские руки больше напоминали веточки. Этими исхудалыми ручками он брал книги и читал, – так и пристрастился к чтению. К счастью, воинская часть подселила к ним военврача – капитана медицинской службы, и она стала поить мальчика хиной. Ваня кричал: «Горько!», а врач отвечала: «Так и должно быть: я – Роза из Горького, – пей!». Так он и запомнил её на всю жизнь: вылечила.
Не в том ли полубредовом состоянии между явью и сном открылось мальчику то, о чём не подозревали его сверстники? Всё творчество писателя пронизано светом и соприкосновением с миром невидимым, в котором главную роль играет родная природа. Когда общаешься с Иваном Ефимовичем, она поблёскивает в его глазах тысячью солнечных лучей сквозь густые ветви деревьев. Путнику, заблудившемуся «в сумрачном лесу посередине странствия земного», писатель предстаёт в виде мужичка-боровичка русских сказок, указующего дорогу. Этим уникальны и ценны и его книги для читателя.
Главное, чем отличаются произведения Ивана Никульшина от произведений других писателей – его уникальный, первозданный, народный язык. Это не язык современных деревень, который сегодня почти полностью заимствовал городской говор, а тот полузабытый язык, на котором говорила деревня наших дедов и прадедов. В нём чувствуется животворная вода родников древнего слова, которым питались корни нашей истории.
Михаил Тарковский пишет: «Чем слабей грамотность, тем поразительней языковое творчество. Несомненно, одно с другим связано прочно и парадоксально. Выходит, что грамотность в некоторых случаях блокирует творческое речевое начало». Каким образом это происходит?
В русском языке однокоренные слова изменяются благодаря многочисленным суффиксам, приставкам и окончаниям. Но вот беда: оказывается, у одного слова они используются и стали общеупотребительными, а у другого незаслуженно забылись, стёрлись (например, слово «нельзя» все знают, а «льзя» – не существует). У каждого героя Никульшина – свой неповторимый путь, которым он прокладывает речевой строй своего языка.
Множественное число от слова «берёза» – «берёзы» привычны для нашего уха, а никульшинские «талы» – от «тальник» или «человеки» – от «человек» звучат по-старинному.
Существительное «угрюмость» всем известно, но только у Никульшина есть глагол, образованный от него: «поугрюмела». А почему, собственно, так нельзя говорить? Ведь правила русского языка здесь не нарушены, а сколько оттенков настроения можно здесь почувствовать!
Глагол «шагать» и существительное «шаг» тоже у всех на слуху, но только Никульшин наградил Нюру-дуру из одноимённого рассказа сочной характеристикой: «мужская шаговитость».
У Никульшина такое словообразование в порядке вещей: «ржанище». «раздорожье», «угадка», «заблудовцы», «заединщики», «безунывность», «возмечтали», «созоровали», «зряшно» и многие другие. Так он формирует разговорную речь своих героев и погружает нас в живое дыхание настоящей, а не придуманной жизни.
Писатель не просто использует правила правописания, – у него играют правила жизни русского языка. Это и есть – творчество! Слово окрашивается новыми оттенками, и современная образная система соединяется с родовым строем нашего языка. Благодаря этому обновляется заштампованная современная речь, и слово начинает светиться новыми смыслами, связывающими его со своими родовыми корнями, которые наполняют произведение золотой жилой чистого родника.
Плохо, что живой, образный язык теряется в современной литературе. Заполненная журналистским стилем: «он читал её мысли», «она не могла привыкнуть», «он выразил», «она не поняла», – такая литература выглядит, как заиленная и покрытая тиной река, потерявшая связь со своим истоком.
Пушкин утверждал, что язык – это зеркало каждого народа, так как именно в языке закрепляется его история и его духовные искания. Задача писателя – утверждать национальные и духовные ценности в жизни современного человека на родном языке, используя его неисчерпаемое богатство, которое даёт большие творческие возможности.
Пушкин любил повторять: «Счастье можно найти только на проторённых путях». Это – семья, любовь, дружба, работа на благо Родины. Духовные, созидательные ценности испокон веков являются традиционными для Русского мира.
Валентин Распутин и Виктор Астафьев считали, что деревня – это душа русского народа и средоточие духовных ценностей, потому что творчество рук ведёт за собой творчество души. Раз деревня сегодня вымирает, то, значит, умирает и душа нашего народа. Иван Никульшин опровергает этот вывод.
Особое место в его творчестве занимает недавно написанная повесть «Трудная зима», в которой изображена заповедная территория, где русский язык является носителем русского национального духа.
В этой деревне «Елховка» осталось три двора: три дома, где живут пять человек: две обезноженных женщины, за которыми ухаживают дочери-подростки, а всю мужскую работу выполняет одноногий дед.
Для того чтобы выжить, они стали жить одной семьёй. Единение и взаимопонимание не возникают случайно и не бывают спонтанным чувством: это есть состояние, к которому сходятся бесчисленные нити, давно намечаемые предыдущей жизнью. Это и грибы, которые девушки собирают не только для себя, но и для одноногого деда, который не может со своей культёй ходить по лесному бурелому; и колка дров, которые этот дед колет не только для себя, но и для двух других семей, в которых нет мужчин; и картошка, которую копают девушки на три семьи; и баня, которую топит дед, а девушки носят воду, – всё это в одиночку сделать трудно, а вместе сподручнее.
Но и не только это. Главное – взаимопроникновение в души друг друга, когда не надо лишних слов: понимание возникает с полувзгляда, а согласие наполняет сердца гармонией и чувством, что всё делается правильно. Как такое может получиться?
Искушение главным героиням поставлено: можно оставить своих матерей на социальных работников и уехать в город учиться и устраивать свою судьбу. Но девушки выбирают другое: быть со своими родительницами до конца. Решение это основано не только на чувстве долга, но и на дочерней любви и искренней привязанности к своим родным местам. Делают они это, не чувствуя, что жертвуют чем-то для своих близких людей; не ставя это себе в заслугу и не считая себя нравственным примером для других. Для них это – естественная, внутренняя потребность души. Откуда это в них?
 Ненароком в начале повести Никульшин упоминает об иконах в переднем углу Мурашкинского дома. Ненавязчивое упоминание говорит о многом. Вера в Бога фосфорически мерцает в нашем народе, – не напоказ, а в потаённом уголке сердца, и проявляется она в духовном подвиге любви и взаимопонимания. Этот образ олицетворяет рублёвская икона Троицы, которая называется Живоначальной, и, по словам Павла Флоренского, является «началом, истоком и родником жизни, ... , ибо единство в любви есть жизнь и начало жизни». Не случайно Иван Никульшин пишет именно о трёх домах, оставшихся в Елховке. Сохраняя в себе образ Троицы, они становятся далёким отражением иконы, которая хранится в Сергиевой Лавре и от которой, по словам Павла Флоренского, струится «взаимная любовь в вечном согласии, в вечной безмолвной беседе, в вечном единстве сфер горних». В этом образе выразилась русская идея и своеобразные черты русского духа. Лавра здесь подразумевается не в смысле храмового комплекса – каменных стен, а в смысле храма души, – такого состояния души, которая познала божественное откровение.
Так же, как вокруг Сергиевой Лавры во второй половине 19 века начинает формироваться художественно-кустарная мастерская «Абрамцево», ставшая основой нового русского искусства, так и в Елховке появляется кустарная артель народного промысла «Серебряный колодец», в которой стали делать декоративные корзинки, – и деревня получила вторую жизнь. Она ожила не только экономически, но и стала духовным центром всей округи. И девушки нашли свою любовь и свою судьбу; и матери получили заботу, защиту и посильную работу; и дед оказался востребован в качестве управляющего артелью.
Таким образом, русская национальная идея и русский дух созидает в жизненном единстве все стороны русской жизни и воспроизводит её в каждом удалённом уголке нашей Родины. В этом заключается наш русский секрет, секрет нашей жизненной стойкости, который испокон веков не могут разгадать наши враги.
У Ивана Никульшина много произведений, посвящённых деревне: «Лесной сенокос», «Нюра-дура», «На исходе лета», «Трудная зима» и другие, – но назвать его только «писателем деревенской прозы» язык не повернётся. Повести «Баденвайлский марш», «Ковчег благоденствия», – написаны в жанре нового реализма; повести «Пустырь» и «Усталость металла» – в жанре мистического реализма. Это универсальный писатель и уникальный поэт, во всех произведениях которого поставлены нравственные, духовные и философские вопросы, которые волнуют думающего человека. Но поставлены они так ненавязчиво, что входят в душу читателя незаметно и незаметно изменяют его сознание в лучшую сторону, – в сторону вечного, созидающего характера нашей национальной идеи и неисчерпаемой силы русского духа, позволяющих в суровых, зачастую неблагоприятных условиях нашей жизни выжить и проложить дорогу новым поколениям.
В этом заключается большое значение творчества Ивана Никульшина, который, по счастью, является нашим земляком, – и у нас есть возможность поздравить себя с этим и пожелать этому скромному человеку в день его юбилея «многия лета» и неиссякаемого творческого вдохновения. Большое спасибо и низкий поклон Вам за Ваши произведения, которые будут питать нашу литературу и наши сердца ещё долгие годы!
Иван НИКУЛЬШИН
(Самара)
Отрывок из повести "ТРУДНАЯ ЗИМА"
2. Зацепины и другие
Зацепины, как и все в Елховке, жили простой деревенской жизнью.
Обид никому не чинили, с соседями не бранились, и их никто не задевал.
Был, правда, один случай, настолько давний и ничтожный, что только и помнился благодаря общей сельской тиши и глади.
Тогда в один из широких масленичных дней подростки созоровали: проявив ребячье ухарство, гуся унесли со двора Зацепиных; зажарили его средь заснеженной луговины и, дурачась, весь вечер прыгали вокруг костра, изображая дикарей, справляющих ритуальное пиршество.
Дядя Паша Зацепин, тогда ещё совсем молодой, горячий, хотел зачинщикам этого озорства шею «намылить», но тётя Надя запретила, сказав: «Сам таким острожником рос!»
На том всё и успокоилось.
Зине эту историю мать рассказала. Они с тётей Надей когда- то восьмилетку вместе кончали. Зинина мама тогда после школы сразу на колхозную ферму пошла, в комсомольскую бригаду, чтобы потом курсы техников искусственного осеменения пройти. А тётя Надя в Ореховскую среднюю школу за полным средним образованием отправилась.
Училась она хорошо. Когда аттестат получила, её родной дядя Иван Тимофеевич, тогда служащий сельпо, посоветовал племяннице областные курсы сельских кооператоров пройти.
Тётя Надя так и сделала. Курсы прошла очень успешно, и правление райпотребсоюза поставило её заведовать придорожной сельской чайной в том же Орехово.
Кооперативная работа быстро закружила тётю Надю, дела у неё шли в гору, и сельские пайщики на своём очередном отчётном собрании избрали её председателем правления целого кустового сельпо.
Здесь и вовсе ей дыхнуть некогда стало: организационные хлопоты, как сама потом признавалась, совещания, семинары, производственные отчёты, выбивание дефицита для торговых точек своего куста — за всей этой сельповской работой она и про своё замужество забыла.
Иные её сверстницы к той поре уже ребятишками обзавелись, а она в невестах застряла.
Так, наверное, и засохла бы в образе старой девы, но пришёл из армии юный морячок, отчаянный удалец, уличный весельчак и забияка Паша Зацепин, про которого в деревне говорили, что он хороший парень, только слегка бесшабашный. Работать поступил он в сельпо шофёром-экспедитором на грузовую машину.
Вот этот «слегка бесшабашный» и окрутил Надежду Захаровну на зависть юным молодицам, удивившимся, что у них, таких отчаянных и ярких, старая дева такого бравого молодца из-под носа увела.
«А чего тут дивного? — обычно говорила на это Зинина мать. — Он, конечно, был парень-ухарь, многим головы кружил, но и Надя не гнилыми нитками была шита: знала, с какого берега зайти, быстро уняла в нём его молодецкое шалопайство.
По-другому и быть не могло. Совместная работа, общий интерес, бесконечные поездки за товаром — всё это и соединило их сердца».
«Всё у нас кирпичик к кирпичику складывалось, — это уж как-то в своём кругу сама тётя Надя признавалась. — Только вот на нашу голову другое время выпало. Пришло само раздолье для людей, умеющих рыбку ловить в мутной воде. Они и стали хватать её косяками. А те, что помельче, кинулись менять шило на мыло, гребёнку на расчёску, курицу на петуха», — говорила уже с горьким смехом.
Тогда-то, как поняла Зина, и саму кооперацию, тёти Надино кустовое сельпо, словно мороженое в жаркий день, живёхонько умелые руки расхватали. И остались они с дядей Пашей не при деле.
А у них к этому времени уже Шура появилась, надо было что- то для жизни искать. И тётя Надя, оставив малышку на попечении молодой соседки-кормилицы, в компании знакомых «чел- ночниц» слетала в Турцию за дешёвым ширпотребом.
Дядя Паша тоже не ловил мух: для себя дело искал и вскоре влился в компанию по перегону подержанных иномарок из Германии. Один раз удачно сгонял, другой, а в третий — плохо кончилось. Машину у него бандиты отобрали, самого среди ночной дороги выкинули.
Добрался он до ближней автозаправки с намерением в милицию обратиться, но бензиновый хозяин отсоветовал. «Дохлое дело, брат, — сказал он, — лишь время убьёшь. Здесь же все одной верёвочкой повязаны. Радуйся, что жив остался, бери ноги в руки и дуй домой».
Он так и сделал. До дома земляк довёз, тоже перегонщик.
Неудача не сломила дядю Пашу. Стали они с тётей Надей думать, как дальше им быть.
Тогда многие на Москве помешались: только и разговоров было, что в деньгах-де купается столица. Оно, наверное, и было — с чего «купаться». Появились сырьевые бароны: всю грязь и отходы производства они провинции оставляли на местах, а дорогущие офисы в столице открывали, налоги и прибыль там же оставляли.
С того-де и расцвела она, златоглавая, — в безумной роскоши живёт, мраморные уличные бордюры на золотые меняет.
Зина, когда ныне слышит подобные разговоры, ей тоже ради справедливости хочется своё слово вставить. А что вы, мол, хотите, чтобы столица нищенкой была, в лаптях ходила? Успокойтесь, никогда этого не было и не будет. Солнце не ходит вспять.
Но расшумевшимся бабам разве что докажешь? Тебя же сразу и оборвут на первых твоих словах: мала ещё, скажут, влезать в наши взрослые разговоры. «Сначала сопли подотри да иди, вон, уроки учи!.. »
Как будто они с Шурой совсем неучи, как будто ничего не понимают. Будто учебник истории не проходили, литературных героев в школьных спектаклях не играли. Да и сами не в тёмных дебрях живут — тоже глаза не зашиты: видят кое-что. И понимают, что под завистливые разговоры о «бешеных» деньгах Москвы и кинулся народ в неё на заработки.
Их с Шурой вроде бы ещё в детских колясках возили, когда Павел Сергеевич собрался в Москву.
У них с тётей Надей от кооперативного пая оставались кое- какие сбережения на чёрный день. Павел Сергеевич из них только на проезд да на еду себе взял, остальное всё семье оставил.
Уехал и будто в тёмную речку нырнул. В то время ещё не везде была теперешняя, мобильная связь, и тётя Надя истерзалась, не зная, где он и что с ним.
Месяца через два тётя Оля-почтариха письмо от дяди Паши принесла, он написал: всё-де наладилось у него в столице, к какой-то значительной конторе дворником прилепился. Два участка взял на облуживание, оплата тоже двойная; комнатку дали для временного проживания.
Тогда же и первые заработанные деньги прислал, потом каждый месяц слал и вдруг пропал. И пропал надолго. Только через полгода дал о себе знать, теперь из Забайкалья, и деньги прислал на проживание.
Следующий перевод уже с Чукотки был, потом — из центра Сибири.
И так каждый раз стало: из какого-то нового места выныривал.
А теперь давно уже не выныривает, совсем забыл и Елховку, и тётю Надю с дочерью Шурой, успевшей без него почти в целую невесту вырасти.
Где он, что с ним — ничего не сообщает. Догадливая тётя Оля Петелина своё предположение высказала: не иначе, говорит, как дальнобойщиком фуры гоняет в «глубине сибирских руд». И шмара у него, похоже, молодая, тоже, должно быть, из дальнобойщиц.
Тётю Олю только слушай: три короба наговорит. Тоже куда- то уезжала, с полгода пропадала, назад вернулась. Куда уезжала, не сказывает.
Вот она и посоветовала тёте Наде в розыск на дядю Пашу подать. А тётя Надя этого не хочет. «Разыскивают, — говорит, — лишь беглых преступников. А Павел мой — законный муж мне. За ним грехов не знаю. Надумает, сам приедет».
К ней в прошлую весну вдовый техник из лесхоза сватался. «Сколько, говорит, тебе можно ждать своего забулдыжного?» А тётя Надя в ответ: «Не ваше дело. Сколько надо, столько и буду ждать.»
И отказала жениху.
Вот ведь какая верность! Они с Шурой, две молодые дурочки, просмеялись над этим. Прямо совсем-де как у Пушкина: «Ему я в жены отдана и буду век ему верна.»
Когда тётю Надю инсульт тронул, обе и покаялись: «Вот недотёпы, нашли, над чем смеяться. Над женской верностью».
А тут ещё Шура призналась, что мать виду не показывает, а сама сильно переживает. Иной раз в подушку украдкой плачет.
Эти тёти-Надины переживания и без Шуриных объяснений видны. И врачиха Софья Леонидовна о них же говорит, что от душевного неспокойствия Надежды Захаровны болезнь.
Софья Леонидовна и ободрила их с Шурой, уверив, что по своим физическим данным Надежда Захаровна — очень сильная женщина и должна поправиться.
«Это хорошо: есть на что надеяться», — вздохнула Зина, размашисто шагая по набитой за лето дорожке вдоль порушенных деревенских усадеб.
Споткнувшись о земляную кочку, она как бы сотрясла свою задумчивость и удивилась: «Эх ты, до Шуры ещё не дотопала, а уже столько мыслей себе в уме наговорила!..»
Усадьба Зацепиных метрах в трёхстах, за уличным общественным колодцем расположена, вслед за домом старика Фёдора Лукича Лещёва. Особо она нечем не отличается от прочих бывших хозяйских дворов и построек, кроме разве лещёвского двора, обнесённого плотным, потемневшим от времени тёсом, с крепкой калиткой и дубовыми чанными воротами.
Три тенистые берёзы украшают палисадник просторного срубового дома Лещёвых.
Зина знает: всё это творения рук покойного Луки Прохоровича, бывшего первостатейного на всю округу столяра и бондаря. «Вот был человек — всем труженикам первый труженик!» — вспоминают о нём знавшие его люди.
Бочки, кадки, ушаты, лагуны, жбаны под квас в жаркую страдную пору, квашни для домашних хлебов, шайки, банные чаны — всё это в окрестных деревнях Лукой Прохоровичем сколочено и сбито.
Парные конские фургоны для возки зерна в годы колхозной жизни — тоже творения его рук.
Когда он умер, сказывали сельские сторожили, проводить на кладбищенский вечный покой Луку Прохоровича народу со всех ближних деревень пришло во множестве.
«Вот какие знаменитые люди жили когда-то в Елховке!» — подумала Зина, проходя мимо дома Лещёвых.
Услышав бряканье полений во дворе, она удивлённо приостановилась: «Неужто дед Фёдор завещанные тётей Олей банные дрова успел к себе во двор свезти? Вот беспокойный старик! Мог бы их с Шурой кликнуть.»
«Ну и пусть!» — из упрямства подосадовала она и зашагала ещё проворнее.
Ей не терпелось поделиться с Шурой своими новыми мыслями да узнать, как они с тётей Надей отъезд почтальонки переживают.
Когда вошла в дом Зацепных да всё узнала, получилось — никак. Обе хозяйки глаза на неё вытаращили: «Как уехала? Куда уехала? Впервые слышим».
Оказывается, соседка у них не была и ни про какой свой отъезд им не докладывалась.
Это было и для Зины удивительно. Стали вслух думать да гадать: с чего такой бойкот им объявлен? На что обиделась?
Никаких вразумительных объяснений не нашлось, и Зина высказала своё предположение: просто тётя Оля не захотела тётю Надю своим отъездом волновать и расстраивать.
Похоже, так оно и было. Тётя Оля — очень близкий Зацепиным человек. Когда тётю Надю увезли в районную больницу, все заботы о Шуре, о их домашнем хозяйстве она по-соседски сразу же приняла на себя.
И после больницы каждое утро прибегала узнать: нет ли в ней какой нужды, не нужна ли её какая помощь?..
Стали вместе с Зиной горевать: жалко терять такого душевного человека.
— До боли в груди жалко! — со своей постели слабым голосом вздыхала тётя Надя и устремляла глаза в потолок.
Зина с Шурой виновато молчали. А тётя Надя, морщась и хлюпая носом, продолжила совсем тихо, объясняя, как будто самой себе:
— Я её понимаю, я её понимаю — молодая. Молодой трудно даётся одиночество. к Павлу хорошо относилась, — вспомнила. — Нам с Шурой будет её не хватать. И дом её в сиротском одиночестве оставлен, тоже, как привидение, будет напоминать о ней.
Больная глубоко вздохнула, легонько простонав, закрыла глаза и проговорила с усилием:
— Господи, и без того на душе черно, а теперь ещё это переживание. Каково ей самой-то сейчас?.. Куда понесло?.. Из самых высоких темниц, говорят, люди сбегают, а от самой себя ещё никому не удалось сбежать.
И тётя Надя, повернув голову на высокой подушке, здоровой рукой тронула свою худую шею.
Её шевеление заставило вскочить Шуру. Громыхнув стулом, она подлетела к постели матери.
— Что, мам, рука онемела? Давай для согрева тёплым феном по ней пройдусь.
И кинулась к шкафу с лекарствами.
Пока Шура хлопотала возле родительницы, Зина, взглянув на ходики, поднялась со стула, но как только больная заговорила, остановилась и опять села на место.
— Да, милые деточки, не на кого вам надеяться, — вздыхала тётя Надя. — Живые думают о живом. Придётся все общие заботы на себя перекладывать.
«Да разве мы этого не знаем? — думала Зина. — Конечно, придётся».
Про тёти-Надину болезнь ей известно не меньше, чем про болезнь своей матери. У тёти Нади правая сторона онемела, рука и нога перестали слушаться.
С месяц назад «скорая помощь» увезла её в районную больницу, там подержали, сколько могли: провели процедуры, какие положено, — вроде бы облегчение наступило, с тем и выписали на домашнее лечение.
Краем уха Зина слышала, что тётя Надя сама напросилась на выписку, о Шуре у неё изболелась душа: как там её доченька, одинёшенька, справляется? А Шура совсем не одинёшенька: тётя Оля Петелина постоянно была рядом. А теперь Софья Леонидова из Орехово каждую неделю приезжает.
Стоит Зине подумать о Софье Леонидовне, как к ней приходит удивление мудростью этой старомодной старушки. Удивляют её кипенно-белые, с голубоватым отливом букли и порой не совсем медицинские высказывания.
Она, например, в прошлый раз тёте Наде заявила, что всякий человек есть всего лишь частица света самой Вселенной, что только Творцу ведомо, доколь ему светить.
Тётя Надя спокойно принимает эти рассуждения, а Зину они заставляют задумываться. Вот и сейчас, наблюдая за движением Шуриных рук с тёплым, влажным полотенцем, задумалась: «А как узнать, что это именно твой свет?..»
Угасающее солнце тем временем глянуло в окошко и своим слабеющим лучиком коснулось лица Зины. Она почувствовала его уходящее тепло и забеспокоилась: «Мать теперь истомилась.»
Расставаясь с Шурой, они тут же решили, завтра пораньше управятся с делами по дому, чтобы по первой росе двинуться в лес.
Дома, встретив требовательный взгляд матери, она тотчас выложила ей все припасённые новости и кинулась к электроплитке жарить картошку с грибами.
Этим её приготовлением они и поужинали, затем погуляли с матерью по комнате, как было велено Софьей Леонидовной, втёрли в больные колени лечебные кремы, посмотрели по телеку вечерние новости и стали укладываться на покой.
Прежде, чем лечь в постель, Зина вышла во двор запереть калитку. И невольно остановилась, оглушённая обступившей её тишиной.
Всё вокруг как бы замерло вместе с ней в сумеречном томленье ночного покоя. Лишь с озерца ближнего березняка доносился живой страдательный звук.
Зина знала, что стонет и страдает, как бы жалуясь кому-то высшему, дикий гусь, двумя днями назад подстреленный заезжими городскими охотниками.
И сердце её сдавила жалость. Она вздохнула с мыслью о несчастной птице, одинокой среди глухой пустыни ночи, и томящая печаль овладела ею.
С этой тронувшей её печалью она и вернулась в дом.
Мать не спала: лежала, вздыхала и думала, тоже, наверное, о чем-то тяжёлом и печальном.
А у Зины в ушах всё ещё стояли стоны подстреленной птицы. Они наводили её на раздумья о матери, о себе, о Шуре с тётей Надей, о покалеченном деде Фёдоре с его хромотой, об уехавшей невесть куда и зачем тёте Оле Петелиной.
С этими раздумьями она и уснула.
(Повесть Ивана Никульшина "Трудная зима" будет опубликована в июльском номере журнала «Русское эхо»)
Читать/скачать повесть Ивана Никульшина "Трудная зима"
|
